Таджикистан.Ленинабадская область.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Таджикистан.Ленинабадская область. » все обо всем » Обретение. Мемуары Рафаэля Кислюка


Обретение. Мемуары Рафаэля Кислюка

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Лев Кислюк Ирина Щербина
Зачем я написал эту книгу
Что заставило  сесть за письменный стол и начать писать, выуживая из памяти  яркие и забытые факты, ощущения, впечатления,  любовь и  предательство, радости и горести?  Ведь все это окружало меня всегда и никуда  не денется.   И, все-таки появились причины, заставившие  взяться за перо.
Первая – это мои дети и внуки. Они, слушая  рассказы о “делах минувших”,  доходчиво объяснили мне, что не желают быть “Иванами родства не помнящими” и что если  не для всех, то для них  и для их будущих детей и внуков я обязан записать все, что помню. Причина вторая - мои соратники и друзья. Часто, особенно во время застолий, мы, перебивая и дополняя друг друга, начинали вспоминать такие лихие эпизоды из нашей жизни, что кажется, грех их не запечатлеть и не оставить потомкам. И третья. Я и сам чувствую, что пора  собраться с мыслями и  выплеснуть на бумагу все, что накопилось. А иногда прошлое  “достает” тебя неожиданно, не выбирая места и времени. Просыпаешься ночью и  переживаешь заново давно забытые события. Все возникает с новой силой. Правильно ли все было сделано, сказано, прожито? Хочется думать, что правильно.
Корни
О моих родителях можно долго рассказывать. Судьба их, как и судьба страны, была интересной и трагической.
Мой отец Давид Кислюк родился в городе Коростышев Киевской губернии и был шестнадцатым ребенком (самым младшим) в ортодоксальной еврейской семье. Дед занимался теологическими исследованиями  Талмуда и даже писал какие-то научные работы. Семья была знаменита своей потомственной религиозностью и знаниями в этой области, так как род свой считала от царя Давида, а дед моего отца был цадиком – человеком святой жизни, исследователем и толкователем Торы. Существует семейная легенда о том, что  прапрадед обладал даром исцелять больных своим прикосновением.  Семья жила на помощь еврейской общины, заработки бабушки и старших детей. Нужда была кошмарная, но все дети ходили в хедер-религиозную школу, а некоторые впоследствии учились в Еврейской академии в Ковно (Каунас). Папа окончил эту академию в 16 лет и работал учителем детей сахарозаводчика Бродского в Киеве. Помните, в фильмах о “дореволюционной” жизни - чай Высоцкого, а сахар Бродского! Попасть к такому богатому хозяину было сложно, только по рекомендации ректора академии. Он был очень способный и обладал феноменальной памятью.
Старший брат отца Иосиф был профессиональным революционером  и  увлек отца социалистическими идеями. К 1905 году отец был убежден в необходимости революции и вступил в социал-демократическую партию. Рекомендацию ему давала знаменитая революционерка Розалия Землячка.  В этот период его призвали в армию,  воинская часть находилась на границе с Польшей. Все тяготы солдатской жизни отец переносил спокойно, он был крепко сложен, и  очень смел.  Все, что полагалось солдату, делал хорошо. Несмотря на то, что он был еврей, солдаты и командиры относились к нему хорошо. Учили русскому языку, математике и азам других светских наук.
Началась первая мировая война, и  часть, где служил отец, плохо вооруженная и без боеприпасов, попала в окружение, а затем - в плен. Их увезли в Германию и там распределили по хозяйствам. Отец легко изучил немецкий язык, читал и писал на нем, был часто переводчиком в разного рода переговорах. Тогда немцы к пленным относились хорошо, многие из них жили как члены семьи, и после освобождения часть солдат и офицеров осталась  в Германии.
В армии, а потом в плену, был у отца хороший друг. Никогда он не называл его имени. Дали они друг другу  слово: что бы ни случилось, каким бы боком не повернулась судьба, - если один из них погибнет, второй позаботится о семье другого. В России в это время начиналась революция, и отец, возвратившись  домой, принял ее всей душой и вступил в Красную Армию. Случилось так, что друг отца оказался среди белогвардейцев. В одном из сражений его взяли в плен красные и расстреляли.  Осталась у него жена и маленькая дочь Машенька. Мама Машеньки умерла  от горя и болезней. Мой отец забрал годовалую девочку, и она его дочкой и, впоследствии, моей любимой сестрой. Но это было уже потом, когда он женился.
В Челябинске он встретил свою судьбу –  будущую жену и мою маму Гинду Городецкую. Высокую красивую блондинку, хорошо образованную по тем временам. Через месяц после знакомства они поженились и уехали в Ташкент, так как отца перевели в ЧК Туркестана.
Моя мама Гинда Симховна Городецкая родилась в 1897 году, в селе Гельмязове, Полтавской области. Отец ее был мельником, работящим и очень сильным физически. Ее  мать и два брата и сестра жили в Ташкенте, а двое дядей  с семьями - в Бухаре. Практически вся семья проживала в Средней Азии. Мама хорошо знала русский язык, грамотно писала и могла печатать на машинке даже вслепую (так учили). Она любила поэзию и  много читала. Семья Городецких была большой и очень дружной, все как на подбор высокие, широкоплечие, голубоглазые.
Маму приняли на работу в штаб М. В. Фрунзе, где она стала управделами. Отца вскоре от ЧК направили в сегодняшний Таджикистан, в райцентр Джиликуль, что на реке Пянж. Об их жизни в Джиликуле можно поставить фильм не хуже, чем “Белое солнце пустыни”. Но один эпизод особенно похож на современные фильмы  о басмачестве. Мой сын Лев и внучка Ирина попробовали взять  достоверные факты и, снабдив их художественными подробностями, изобразить нечто вроде повести или киносценария про собственных предков. С их разрешения я включил  рассказ в  книгу.
*  *  *
Синее-синее небо. Пыль на дороге теплая, мягкая, тяжелая. Пройдет дождь, и все это превратится в месиво грязи. Но дождей тут не бывает месяцами. Для тех, кто живет здесь с рождения, дождь – это радость, милость Аллаха. Они и без влаги небесной за  глиняными дувалами [ дувал - глинянный забор (узб)] ухитряются выращивать сады. Персики, инжир, а виноград..., который Давид даже у себя на родине не видел. Правда, в его местечке садов было не много, люди там жили все больше мастеровые – кузнецы, часовщики, портные. Рядом город Киев – есть где торговать. Селиться в городской черте евреям было запрещено, а торговать своими изделиями – пожалуйста. К металлу у Давида всегда был интерес. Отец не одобрял, но и не запрещал сыну, поэтому все свободное время Давид проводил в кузнице старика Лейбы. Кузнецу помощь всегда нужна: мехи раздувать, уголька подбросить, молот в руках подержать и почувствовать распирающую силу своих мускулов. Вот это была для Давида настоящая работа – рвущийся из печи обжигающий жар огня, запах каленого железа. Мастер легким молоточком показывает, куда ударить, поворачивая клещами заготовку, а Давид уже пудовой кувалдой в это местечко – бух, бух, искры летят! Самое мужское дело.
Он был шестнадцатым ребенком в семье. Шестнадцать – это не два и даже совсем не пять!
– Мадам Нехама, – говорили соседские дети, – ваш Додик опять целый день был в кузнице, а вам сказал, что в хедере[ хедер- религиозная еврейская школа]. Вы что, не видите, когда он врет, а когда говорит правду?
– Конечно, вижу. Если мой Додик говорит, значит, он врет!
Но это было давно, в той другой жизни, когда земля еще не пропиталась кровью, а небо гарью. Сегодня Давид выезжает из Джиликуля. Поерзал в седле, проверяя, хорошо ли подогнаны ремни и подпруга. Справа слегка похлопывала по лошадиному боку потертая с маузером кобура. Слева – шашка, наточенная и отполированная накануне. Оглянулся назад – не отстала ли тачанка. Нет, все в порядке: увязая спицами в пыли, крутились колеса. Поймал взгляд жены Гинды, сидящей поверх узлов, у самого пулемета. Из-за нее и затеял комвзвода Давид Кислюк эту поездку. Через четыре месяца ей рожать, нужно отправить к родственникам в Ташкент, а до железной дороги 300 верст с гаком по предгорьям, а потом вдоль реки Пянж, Вахш, переправа, Курган-Тюбе, Душанбе и Ташкент.
– Жену к родне повезешь? – спросил комиссар отряда Аршинов.
– Если отпустите.
– Не только отпущу, а еще и поручение дам, в довесок. И охрану дам, и тачанку. Согласен?
– А что за поручение?
– Говорю только тебе. Золото повезешь. Девяносто тысяч золотых рублей. У местных баев конфисковали. Пытались с ним уйти за кордон. Помнишь, наверное, как третьего дня по тревоге поднимали. Твой взвод тогда в карауле стоял. Отвезешь в Душанбе, сдашь в ЧК.
– Мой взвод для охраны дадите?
– Подозрительно будет. Возьмешь Вепа-мергена[мерген-охотник (узб.)]. Он местный, дорогу хорошо знает, а возницей Эркина посади, из твоего взвода. Да, пусть Гинда у пулемета сядет. В случае чего справится. Видел я, как ты ее обучал. Узлы и боеприпасы сверху, а ящичек – на самое дно. Если язык не будете распускать, доедете невредимыми.
Лоб и ладони Давида стали влажными, недавно басмачи поймали красноармейского курьера. Парень успел проглотить записку, которую вез. Так сам Абдувасик-хан, лично, вспорол ему живот и заставил нукеров [ нукер - рядовой воин (узб)]  найти письмо. Как раз на этой же дороге. А уж пулеметчица из беременной Гинды… даже думать не хочется.
– Не робей, Давид, – сказал комиссар, – ты ж парень не из трусливых, и силенка имеется. Кто давеча подковку на спор сломал?
– Робей - не робей, лети, воробей! – Давид никогда не лез за словом в карман.
– Гранаты дашь?
– Дам, трофейные, английские. Все дам, только отвези. Не могу больше здесь этот ящик держать. Неровен час, из-за него налетят.
– Когда выезжать?
– Да хоть завтра.
Давид с тоской посмотрел вокруг. Оглашенный стрекот кузнечиков бил в уши. Часовой на вышке по-прежнему вглядывался в знойное марево. Хитрый казак – этот Аршинов. Да уж ладно, пробьемся.
– Гинда, собирай шмутки! Вепа, Эркин, ко мне! Готовьте коней, тачанку, оружие проверить и доложить. Эркин, комиссар гранаты обещал, забери со склада, да взрыватели не забудь – знаю я тебя. Завтра на рассвете выезжаем.
Так оказался Давид Кислюк на пыльной дороге в Курган-Тюбе. Рядом, на лохматой лошадке  не спеша, трусил Вепа-мерген. Концы халата заправлены за пояс, так удобнее. Из голенища правого сапога выглядывала рукоятка большого ножа – пичака. Из-за левого плеча  виден ствол английской винтовки. Вепа, хоть и молод, а уже знаменитый в Джиликуле охотник: пистолеты, пулеметы не признает. Глаза веселые. На бритой голове платок. Хлебом не корми, дай по горам пошляться. Гарнизонная жизнь для него – скука.
Эркин сверкнул зубами, крепко намотал вожжи на руки. Крепкий парень. У него жена, двое детей. Хозяйство немалое… было – овцы, верблюды. Два года тому назад Абдувсик-хан казнил его брата, а  стадо забрал за старые долги. С тех пор Эркин у красных. Поправил пропотевшую фуражку, уселся поудобнее. Дорога пройдет мимо его родного кишлака Хиштак. Родственников год не видел. Если повезет, и “командир Дауд” (так местные жители называли Давида Кислюка) отпустит – обнимет жену и детей.
Гинда заправила белокурый локон под красную косынку. Жара как будто и не действует на нее – на щеках легкий румянец, а глаза голубизны необыкновенной. Познакомился с ней Давид в Челябинске. В это время работала она в аптеке у своего родственника. Зачем залетел туда красный командир Кислюк, он уже толком и не помнил. Но застыл у прилавка, как каменный, и страшно удивился, когда она с ним заговорила. Оказалось, что это белокурое чудо не глупо, остро на язык,  и тоже с Украины.
– Молодой человек, очнитесь, здесь аптека. А ваше лицо мне знакомо. Вы, случайно, не сын коростышевского Кислюка?
– Я его племянник. Но что “случайно”, слышу впервые. Вы бывали у нас в Коростышеве?
– Много раз! У меня там живет двоюродная сестренка Роза. Я училась в Киевской гимназии и по воскресеньям навещала ее. Ваш дядя  – знаменитость. Вы очень на него похожи.
– Вы окончили гимназию? – удивился Давид. Он хорошо знал, что еврейских детей в гимназию принимали только в исключительных случаях.
– Не закончила, к сожалению. Попросили уйти добровольно. Попечители объяснили директору, в чем его христианский долг. Ну, это дело прошлое. Что брать будете? Судя по Вашей форме – спирт?
– Откуда у такой девушки такие мысли? Разве спиртом вылечишь потертости лошади? Или мое одиночество?
Разговор сам по себе течет, когда тебе двадцать восемь, а перед тобой красавица, которой и двадцать еще вряд ли стукнуло. А уже через неделю Давид на реквизированной телеге перевез Гиндины вещи в маленький домик. Так образовалась, по словам комиссара, “будущая ячейка нового быта”. Уже год, как гимнастерки и рубашки Давида были всегда чистыми и выглаженными, дырки заштопаны, а каждая вещь после очередного переезда занимала отведенное только ей, этой вещи место. Гинда пыталась навести порядок и в его взводной каптерке, но  Давид жестко пресек это “чистоплюйство”.
– И бриться буду раз в три дня! Товарищи скоро меня в ЧК сдадут за буржуазные предрассудки. И не называй при всех нашу каптерку – “большевисткий порядок”! За такие слова знаешь, что бывает! По одной доске ходить у меня будешь!
Ну, а в общем-то зажили мирно и дружно.

Прошло три дня пути. Дорога бежала себе  вдоль речки. Кишлаки попадались все реже, тихие и безлюдные: местные жители работали в своих садах и виноградниках и на проезжих не глазели, не заговаривали.
– Что с ними, Эркин? Они забыли, что гость – посланец Аллаха? Или новости уже никого не интересуют?
– Эх, Дауд-ака. Хаким-бек здесь был. Потом Абдувасик-хан был. Разные курбаши [ курбаши - командир, атаман (узб)]  приходили. Всем барашков дай, лепешки дай, лошадей тоже дай! Потом за ними Буден-Кизилбаши [Кизилбаши - прозвище С.М. Буденного-дословно “Красноголовый” (узб)] гонялся. Тоже кормил своих джигитов нашими барашками. Каждый курбаши ребят молодых забирает. Каждый говорит – за святое дело воюю. Они добрые люди, Аллаха боятся. Курбаши боятся. Кизилбаши еще больше боятся.
– Почему же больше?
– Он чужой. По какому закону живет? Ханы, беки, баи [представители мусульманской аристократии] – свои, все по шариату делают. Это всем понятно. Буден – кяфир [неверный, немусульманин]. Его войны забрали все золото у уважаемых людей, куда дели?
– Буденный – большевик. Отбирает золото у богатых, а пойдет оно все на пользу трудящихся дехкан [ дехканин - крестьянин (узб)].
– Ни один дехканин не получил ни одного таньга!
– На эти деньги построят школы, заводы, театры – много чего…
– Прости, Дауд-ака, им это не нужно. Они хотят жить, как жили их предки. Постарайся понять этих людей. Ты же не гяур[гяур - неверный (тюрк.)], а джугут[джугут - еврей (узб.)].
– Сначала заставим жить по-человечески. А потом они сами поймут, что так лучше. Ты ведь понял, с кем надо быть?
– Я беден. Абдувасик-хан – мой кровник. Пока он жив – нет мне покоя! Пока я жив – нет покоя ему. С кем же мне быть?
– Давид, оставь человека, – вмешалась в разговор Гинда, – есть вещи, которые ты не в состоянии понять. Прими это как факт. Вспомни погромщиков в вашем местечке. Убивали только за то, что кто-то когда-то кого-то распял. Ты с ними не пробовал политбеседу провести?
– Чего не пойму, мне революционная совесть подскажет, или комиссар просветит. Вепа, скачи вперед, ищи место для ночевки!
– Впереди роща, загоним туда лошадей и тачанку. Костра с дороги не будет видно, – крикнул Вепа-мерген.
Стоянку Давид оборудовал по всем правилам. Лошади были распряжены, стреножены и спокойно ели изумрудную траву. Тачанку поставил так, чтобы через прорезь пулеметного прицела просматривалась дорога. Со стороны реки, на огромных корнях старой ветлы, разложил несколько гранат. Каждому, даже Гинде, определил сектор наблюдения. Теперь, чем бы они ни были заняты, нужно было косить глазами на “свою” территорию. Если, не дай бог, нападут – сектор наблюдения станет сектором обстрела. Мелочей в этом деле не бывает. Все, как учили на командирских курсах.
На своей неутомимой лошадке прискакал Вепа. Давид невольно залюбовался его посадкой. Он и лошадь составляли как бы одно целое. Но глаза охотника были тревожными.
– Командир, посмотри за реку. Видишь дымок? Там кишлаков нет, а кто-то шурпу[шурпа - суп из баранины (узб.)] варит.
– Может быть, охотники или пастухи?
– Это не пастухи, джайлау[джайлау- горное пастбище (узб.)] далеко. И не охотники – дичь там распугана. Наших на том берегу тоже нет. Стемнеет – схожу, посмотрю.
– Костер не зажигать! Не хватало, чтоб и нас заметили. Роем яму. Как стемнеет, разведем в ней костер, дыма в темноте не увидят. Если ветер не переменится, то и запах от нас не почувствуют, можно будет кашу сварить.
На юге сумерки недолги, ночь падает с неба сразу. Умолкли кузнечики, на смену им завели свою нудную песню сверчки. После жаркой и пыльной дороги от реки приятно веяло сыростью и прохладой. И сна как не бывало. Волнение Давида передавалось его спутникам. Вепа уже час как нырнул в темноту. Оставалось только ждать.
Охотник появился неожиданно: ни одна ветка под его ногами не хрустнула, вода в реке не плеснула.
– Басмачи, командир. Тридцать шесть сабель насчитал. Лошадей много – есть заводные и вьючные. Но вьюков нет. Распоряжается ими Большой Бури – правая рука Абдувасика. Зачем идут, не знаю, но переправляться будут у старого ореха. Там брод хороший.
– Большой отряд! Что им надо на нашей стороне? Вот не было печали. Далеко отсюда этот брод?
– Полдня пути.
– А до Курган-Тюбе – три. Как думаешь, они о нас знают?
– Идут осторожно. Разведчиков посылают во все стороны. Или сами заметят, или местные укажут.
– Если заметят, то вариантов мало. Вырежут как собак. Но, думаю, не станут.
– Почему, командир?
– Идут на нашу сторону, чтобы что-то забрать. Отряд большой, людей и лошадей  много. Напасть на нас неожиданно уже не получится. Не дураки ведь, понимают, что мы их тоже засекли. Начнется стрельба, шум. Завтра до Алмазара или до Курган-Тюбе долетит. Видимо, груз большой будет. С ним не разгонишься, на обратном пути могут прижучить. Скорее всего, не полезут, – рассуждал вслух Давид. А по спине пронесся легкий холодок. Комиссар Аршинов называл это “мандражом перед атакой” Давид явственно представил себе небольшой ящик на дне тачанки. Без него было бы спокойней.
– Вариант второй – продолжал он. – Они делают вид, что нас не заметили. Понимают, что сами мы не нападем, а до Душанбе еще далеко. Пока доберемся, они с грузом успеют уйти.
Кислюк посмотрел на Гинду. В слабом свете костра ее глаза казались еще больше, а на лице сквозил явный испуг.
– Спи, маленькая, будем надеяться на лучшее, –  он легонько подтолкнул ее в сторону тачанки.
– Дауд-ака, давай подползем незаметно и закидаем их гранатами! – взволнованно сказал Эркин.
– Всех не положим, а оставшиеся нас догонят. С нами женщина, ты забыл?.. Ну ладно, Гинда, ложись спать, остальным смотреть в оба и слушать в три уха.
– Тихо, командир!.. прошептал Вепа - Как будто вода плеснула.
– Эркин, останься здесь. Вепа со мной, только тихо.
Охотнику два раза не повторяют. Упав в траву, он показал два разведенных пальца: “ты – направо, я – налево”. И исчез, как ящерица. Давид, пригнувшись, перебежал к ближайшим кустам, всмотрелся. Из реки медленно выходили два конных силуэта. “Придется брать, выхода нет”, – подумал он. Тело прижалось к земле. Всадники медленно приближались. Когда ближайший конь поравнялся с его убежищем, он резко выбросил себя вперед, ухватив в прыжке две передние лошадиные ноги. Дернул с силой на себя и вверх. Конь повалился на бок, придавливая удивленного до изумления седока. Давид сделал еще один бросок и ударом небольшого, но крепкого кулака оглушил басмача. Боковым зрением увидел, как Вепа-мерген сзади вскочил на лошадь второго. Свалил незнакомца с седла, прыгнул на него еще раз и приставил нож к горлу.
– Не убивать! – громким шепотом приказал Давид. – Живыми берем!
Сняв аркан с седельной луки, он крепко связал своего “крестника”. Вепа сделал то же самое. Вместо кляпа использовали пояс халата. С начала схватки прошло не больше двух минут. Еще через пять связанные, и обезоруженные нукеры пришли в себя на стоянке табора Давида. Одному на вид было лет двадцать. Он со страхом глядел… Нет, не на Давида, а на ездового Эркина. Второму, наверное, было лет сорок. По местным меркам, человек пожилой. Но вид у него был воинственный и даже свирепый.
– Эркин! Знаешь кого-нибудь из них?
– Знаю обоих. Тот, что помоложе, племянник Абдувасик-хана, Карим. А тот, что постарше, из нашего кишлака, Болта его зовут. Крепкий хозяин был. Не думал я, что он у басмачей. Овец у него много. Кони, верблюды. Две жены, шестеро детей. Одних батраков на него работало не меньше двадцати.
– Вот с ним и побеседуем. Разговор со степенным человеком – отдых для души и тела. Вытащи у него кляп. Только сначала оружие отбери. Уже? А в сапогах смотрел? Говори, карасакал[карасакал - человек средних лет, дословно - черная борода(узб.)] – зачем хотел напасть на нас?
Спокойно отдышавшись, Болта смотрел на Давида  без робости и испуга.
– Мы не собирались нападать. Бури-хан хочет пригласить тебя, Дауд-ака, на плов и беседу.
– А плов он из нас варить будет?
– Бури-хан – воин, он не запачкает руки кровью мирных путников. У него есть дело к тебе. В залог он оставит племянника Абдувасик-хана, а я должен проводить тебя. Только скажи своему человеку, пусть на время забудет кровную месть.
Давид оглянулся. Эркин медленно приближался к молодому связанному джигиту, а рука уже металась у пояса, нащупывая ож.
– Эркин, остановись! Успокойся. Это приказ!
Эркин встал, словно упершись в невидимую стену. Вынул нож и тут же бросил его обратно в ножны. Сел на корточки, но глаз с басмача не спускал. Пленника била мелкая дрожь. Текли из-под чалмы на лоб капельки пота.
Вепа подошел сзади.
– Командир, отойдем в сторонку… Я думаю, он правду говорит. Если бы захотели нас убить, послали бы человек десять и изрубили. Опять же, заложника дают. Не будет Большой Бури рисковать жизнью родственника своего хана.
– Понимаю, но есть сомнения. Что, если они меня по дороге в расход, а вас здесь всех положат. Хотя, могли бы и тихо подкрасться, а шли без опаски. И что за дело может быть у басмача к командиру Красной Армии?
– Этого я не знаю. Но пойду за тобой незаметно. Если что, помогу.
– Нет, сядешь у брода, мимо него все равно не пройдешь. Пулемет поставишь. В случае чего, стреляй. А Эркин увезет Гинду.
– Есть, командир!
– Развяжи этого вояку. Поедем, амаке [амаке - дядя, уважительное обращение к человеку который  немного старше(узб.)] , времени терять не будем, очень мне любопытно, что хочет от меня Бури. Эркин, поймай их лошадей, наши пусть еще отдохнут.
Лошадка оказалась послушной, проводник знал дорогу хорошо. Не прошло и получаса, как Болта и Давид въехали в тутовую рощу. Давид насторожился: впереди раздавались приглушенные голоса, между кустами виднелись огоньки костров. В предрассветном сумраке Давид увидел легкую походную юрту[юрта-войлочный походныый домик (тюрк.)] , окруженную шестью кострами. В живописных позах, кто на кошме[кошма-войлочный ковер, подстилка(узб.)], а кто и просто, положив голову на седло, спали басмачи. Лошадей не было видно.
“Наверное, пасутся неподалеку под охраной, – подумал Давид, – и беспечность эта – кажущаяся. Часовые нас наблюдают уже от реки. Умеют, скрытно наблюдать – этого у них не отнимешь”.
– Стой тут, уважаемый  Дауд-ака, – сказал Болта, – доложу хану.
Позади Давида, как по волшебству, возникли два молодых джигита. Приложив руки к сердцу, они вежливо поклонились, и, присев на корточки и сверкая зубами, не спуская с Кислюка глаз. Оружия на них было много, но руки свободны. Из юрты вышел высокого роста мужчина и остановился у входа. Костер осветил его зеленую чалму, бороду с сильной проседью. Плечи были широкие, и даже халат не мог скрыть их крутой разворот. Подбежал Болта.
– Прошу вас, уважаемый, плов на дастархане[дастархан-скатерть (узб.)], чай, фрукты. Проходите. Сам Бури-хан вас встречает.
Давид сделал несколько шагов в сторону юрты. Хозяин шагнул ему нвстречу.
– Прошу вас, проходите, – на чистом русском языке пригласил Бури. От неожиданности Давид даже остановился.
– Не удивляйтесь, Дауд-ака, проходите, прошу вас. По-русски я говорю свободно. Как-никак все-таки закончил кадетский корпус. До революции служил в армии, закончил в чине ротмистра.
– Из золотопогонников, значит?
– Совершенно верно. Потом вернулся домой. Совершил хадж [хадж-поломноичество в Мекку]. Думал, что впереди спокойная жизнь. Но ваши большевики заставили принять участие в джихаде.
Внутри юрты стояла маленькая печь – сандал, рядом, на дастархане большое блюдо с пловом. Чайники с чаем и сладости. Давид сел на кошму, напротив устроился Бури-хан, зеленую чалму он снял и остался в маленькой тюбетейке.
– Как это большевики могли заставить вас воевать против себя? – продолжил Давид прерванную беседу. – Насколько я знаю, это вы не признали власть советов и начали войну.
– Вот об этом мы с вами и поговорим сейчас, а потом у меня будет к вам очень большая просьба. Но сначала о джихаде. Когда Красная Армия разбила в Закаспии белогвардейцев, и выбросили лозунг “Борьба с английским империализмом”, все было понятно: англичане и наши – заклятые враги. Десятками лет наши люди пытались сбросить с себя их гнет. Вам стали помогать уважаемые люди. Такие как Кучук-хан. Большевики объединились с ним и вынудили англичан уйти из Хорасана. А потом вдруг вспомнили, что коммунистам не к лицу иметь дело с человеком ханского рода и объявили его низложенным. В результате Кучук-хан организовал фронт уже против Красной Армии и выгнал большевиков из Персии. Вы не были в Хорасане? Там такая ужасная нищета, фанатизм и людская темнота, что понять ваше учение о классовой борьбе было некому. Продолжать?
– Не пойму, к чему вы клоните, уважаемый. Персия далеко.
– Дауд, мне о вас хорошо говорили. Человек вы не глупый, не злой, рассудительный. И, наверное, хотите понять причины нашего джихада. Вот пример, как вы действовали в Хиве. Большевики захватили столицу Хивинского ханства. Арестовали самого хивинского хана, а его бывший премьер-министр Джунаид-хан оказал ожесточенное сопротивление. Хана долго не могли и едва сумели бы ликвидировать, но помог счастливый случай. К борьбе с Джунаид-ханом были привлечены другие туркменские вожди, как раз враждебные Джунаид-хану, некто Гулам-Али и Кушмамед. В результате соединение Джунаид-хана было полностью уничтожено объединенными силами этих вождей и Красной Армии. Казалось бы, успех полный, но после этого ваши люди как ослепли. В Хиве живут две народности – узбеки и иомуды[иомуды - туркменское племя]. Исстари они враждуют между собой из-за воды. Узбеки сидят на севере, и поэтому львиная доля воды достается им. Иомуды находятся южнее и им достаются остатки. Это является причиной постоянной вражды и даже вооруженных столкновений. После захвата Хивы организовалось правительство – Совет Назиров, куда вошли узбеки и иомуды, в том числе Кошмамед и Гулам-Али. Против этих вождей начались тайные интриги, в которых приняли участие полномочные представители России Шакиров и Малышев. Кошмамеда и Гулам-Али вызвали в Хиву со всеми джигитами и приказали участвовать в походе на Бухару. Кошмамед и Гулам-Али прибыли и остановились в указанных им помещениях. В ту же ночь были разоружены джигиты Кошмамеда и он сам, а потом все зарублены. Гулам-Али бежал. За ним в погоню был послан карательный отряд, который сжег на своем пути несколько кишлаков. Узнав об этом, все иомуды снялись с места и перекочевали, с огромными трудностями, в Туркменскую область. В результате вы имеете: первое – джихад, второе – общее разорение иомудов. Вам понятно?
– Мне понятно, что этих товарищей, Шакирова и Малышева, нужно расстрелять и прислать на их место честных и преданных революции людей. Мы боремся против мировой буржуазии, простые люди не должны были пострадать.
– “Классовая борьба”, я правильно это называю? По всему Туркестану закрыли мечети, медресе[медресе - высшее мусульманское учебное заведение]. Казии, улемы [казии, улемы - мусульманские судьи, ученные богословы] - наши лучшие религиозные умы, арестованы. Священный Коран в Маргилане был сожжен на площади. Соборная мечеть в Андижане была превращена в казармы. В молящихся бросали бомбы и гранаты. В Бухаре, в  священной Бухаре, было объявлено, что революция направлена не только против эмира, но и против Бога! И это там, где население особенно религиозно и фанатично!
– Ну, вы тоже не ангелы. В Коканде ваше “правительство Автономного Туркестана” объявило амнистию всем ворам и бандитам. А начальником охраны города поставили бывшего вора Иргаша. И, кстати, все население ближних кишлаков с кетменями и охотничьими ружьями поддержало командира Красной Армии товарища Перфильева, когда он эту банду разгромил.
– А чем это кончилось? В ваших отрядах были одни дашнаки [дашнаки -армянские националисты]. Они туда вступили только для грабежей. Все местные торговцы были расстреляны, имущество было свезено на склады, погружено в вагоны, а что осталось, – сожгли. Все население ушло. И воюет против вас.
– Есть ошибки, есть жертвы, но что могу сделать я?
– Почти ничего, Дауд-ака, почти ничего. Но меня радует ваше понимание. Абдувасик-хан был против моего разговора с вами. Пришлось объяснять ему, что вы, хоть и не нашей веры, но из религиозной семьи. Любите историю. Уважаете обычаи других народов. По-узбекски говорите свободно. Это тоже свидетельствует об уважении к народу.
– Да, сведения обо мне вы собрали аккуратно, но вот насчет языка перебрали. Я языки вообще усваиваю с воздуха. Специально не учу. Просто слушаю и через десять-пятнадцать дней начинаю потихоньку говорить. Это не моя заслуга – голова так устроена. Но ближе к делу.
– Недавно в Герате собрались представители воинов джихада, или, как вы нас называете, басмачи всего Туркестана. И решили обратиться к Советской Власти с предложениями мирных переговоров. Но у нас есть свои условия. Раскрепостить шариат, открыть мечети, мактабы[мактабы-мусульманские школы] и медресе, восстановить суды казиев, раскрепостить рынки, земледельческие хозяйства и кустарное производство и, последнее, принять наши отряды в Красную Армию. Клянусь аллахом, больше ничего не нужно для мирной жизни у нас. Мы просим отвезти наши предложения в Ташкент и отдать лично в руки представителям вашего правительства.
– Но как я попаду в правительство? И если узнают, что я встречался с вами, у меня будут неприятности.
– Наши люди в Ташкенте возьмут у вас послание и передадут его куда следует. Вы должны только довезти его до  места.
– А если я откажусь?
– Не будем о грустном… Я очень прошу вас не отказываться. От этого зависит счастье не только нашего народа. Ведь счастье – это мир.
В юрту вошел Болта с огромным блюдом фруктов. Давид бросил взгляд в раскрывшуюся дверь: утро было в самом разгаре и, предвещая привычную жару, пели, чуть поднявшись в небо, жаворонки.
“Гинда, наверное, от страха уже места себе не находит, да и Эркин как бы не прикончил пленника”, провожая взглядом вошедшего подумал Давид.
– А как я узнаю в Ташкенте ваших людей?
– В этом нет необходимости. Они вас сами узнают. Вы же у родственников остановитесь? Оставите сумку с документами во дворе  на второй день после вашего приезда и все. Я не предлагаю вам награду – знаю, что не возьмете. Но безопасность в пути обеспечу. Беретесь?
– Довезу, так и быть. Разве вы оставляете мне выбор?
– О Аллах, мои молитвы услышаны. Может быть, на моей Родине, наконец, наступит покой.
Только сейчас Кислюк почувствовал, как он устал. Бессонная ночь и напряжение, не оставлявшие во время беседы, давали о себе знать. Чуть свело ноги, веки стали тяжелыми. Курбаши пригласил его выйти. Лошадь стояла оседланной, переминаясь с ноги на ногу. Хурджины [хурджины - ковровые седельные сумк]  были уже приторочены, ночной провожатый Болта гарцевал рядом. Попрощавшись, они тронулись в обратный путь. Поразмыслив, Давид решил не рассказывать своим спутникам содержание разговора с Бури-ханом. Гинду лучше лишний раз не волновать, а Вепа-мерген и Эркин могли вообще не понять, зачем нужно было идти на соглашение с басмачами. Нужно срочно придумать другую версию. Такую, чтобы было ясно, почему его отпустили живым! Что же сказать? И вспомнилось вдруг, как недели три назад в Ферганской области проводилась “система прочесывания”. Формировались отдельные отряды, которые пытались пропустить все население через сито досмотров и проверок.
Взвод Давида участвовал в составе бригады спецназначения. Басмачи текли между красноармейскими отрядами как сквозь пальцы. Разведка у них была поставлена великолепно. Маршруты спецотрядов сообщались им своевременно, и басмачи всегда имели возможность вовремя уйти. Когда же удавалось их накрыть, то, не принимая боя, на лучших лошадях они разлетались в разные стороны. Или, узнав о продвижении отряда, немедленно разоружались и встречали, красноармейцев как мирное население. Снабжали фуражом, продуктами, а при уходе ударяли в спину. Один раз даже преследовали отряд на протяжении двадцати верст, обстреливая с флангов. А растущие по бокам дорог сплошные сады скрывали их из виду.
Конечно же, красноармейцы думали, что абсолютно все население – басмачи. Стали брать заложников. Иногда расстреливали их целыми группами. Басмачи в долгу не оставались. Кровь лилась рекой. Даже во время погромов на Украине Давиду не приходилось видеть столько смертей. Еще тогда он начал понимать, что жестокость рождает только ответную жестокость. А не учитывать обычаи и традиции народов вообще было преступно. Иногда появлялась сумасшедшая и потому крамольная мысль: “Кто же за весь этот кошмар будет отвечать перед партией и товарищем Лениным?”. Как-то раз, командир спецотряда товарищ Зиновьев приказал Давиду и приданной ему артиллерии окружить небольшой кишлак. Окружили вечером, поставили часовых. Утром один из часовых был зарезан. Артиллерию поставили на прямую наводку. Собрали стариков.
– Даю вам шесть часов. Выдадите басмачей – уйдем с миром. Нет – уничтожим кишлак со всеми жителями, – сказал им Зиновьев и уехал в штаб Армии, оставив Давида за себя. Через час, убедившись, что Зиновьев уехал и не вернется, к Давиду подошли командиры взводов узбеки.
– Командир Дауд, помоги спасти людей, они не виноваты. Если выдадут басмачей – их убьют нукеры, если не выдадут – мы. Положение безвыходное. Дай возможность детям и женщинам уйти. Просим тебя как брата. Никто тебя не выдаст.
Это было тяжелое и рискованное решение, но времени на раздумья почти не оставалось.
– Наш отряд стоит со стороны гор. Часовые со стороны реки ко мне, остальные на месте! Прочесать оба фланга и доложить!
Командиры опрометью бросились выполнять приказание. Через три часа кишлак был пуст. Люди ушли оврагами и рекой. Еще через час заработали пушки. Ни одного целого дома, дувала или хлева не осталось. Сады горели, и только случайно уцелевшая, одинокая чинара на кишлачном майдане (глинянная площадка в центре села) роняла сухие ветки на утоптанную годами глиняную площадку. На развалинах валялись трупы брошенных в спешке коров и лошадей.
“Все-таки здорово голова у человека устроена. Теперь можно все объяснить”, – подумал Давид. А лошадь уже вступила в воду реки у большого орехового дерева.
– Стой, кто идет! – раздался голос Вепа-мергена. – Командир, ко мне, а ты, Болта, стой пока!
– Пусть едет, Вепа, он не опасен.
Вепа поднялся неожиданно, из такого места, где спрятаться, казалось бы, совершенно невозможно.
– Как дела, командир?
– Все расскажу по дороге. Скачи вперед, развяжи пленного.
В тачанке мирно спала Гинда, положив голову на мешок. Привалившись к дереву, дремал пленный Карим. Он проснулся только когда Вепа-мерген начал развязывать аркан на его руках и ногах. Эркин с радостным лицом бросился к командиру, взял лошадь за уздечку. Гинда проснулась, улыбнулась, радуясь мужу.
– Я думал ты ночь не спишь, за меня волнуешься, а ты…
– Или я тебя не знаю? Выкрутишься, вывернешься и ко мне снова вернешься, – сказала Гинда. Но глаза говорили другое: волновалась, волновалась, волновалась…
Хурджины перегрузили на тачанку. Болта и Карим, попрощавшись, ускакали. Собрав нехитрый скарб и оружие, маленький отряд двинулся в дорогу. Лошадь Давида была привязана к тачанке, а ее хозяин спал на мягких узлах и не просыпался даже когда колесо попадало в выбоину, и его голова подскакивала, отрывалась от уютного узла и падала обратно. Но через пять-семь часов сна Давид увлеченно рассказывал своим спутникам о том, как благодарен был ему Бури-хан за спасение жителей далекого кишлака, среди которых, оказывается, были его родственники. Хотел наградить его, но Давид благородно отказался. “Только не рассказывайте никому”, – попросил Давид. И все дружно пообещали, что они никому не расскажут эту историю. Потому что, кто знает, что там было на самом деле, но командир Дауд, действительно, был человек хороший, и подводить его не хотелось.
Через Вахш пришлось переправляться на бурдюках. В это время еврейско-узбекский бог выпустил, видимо, из виду маленькую экспедицию командира Дауда. Из кустов на противоположножной стороне реки раздалось несколько выстрелов. В ответ Гинда из пулемета “прочесала” кусты на той стороне и были слышны крики раненых. Кто это был, они так и не узнали. Когда доехали до кустов, там уже никого не оказалось.
В Курган-Тюбе Давид сдал злополучный ящик и получил предписание следовать в Ташкент, в распоряжение штаба Красной Армии. В Ташкенте у него “успешно” пропали хурджины с посланием, и больше он о них ничего не слышал. Потому что из Ташкента его очень быстро перевели в Москву, где он стал комендантом Колонного зала в Доме Союзов.  И много, что еще произошло в его жизни, но никому и никогда он не рассказывал правду о той дороге, трудной ночи и том послании. Только через много-много лет рассказал он об этом своему, уже взрослому сыну.  И через много лет, совершенно случайно, я узнал, что послание дошло по адресу, но не было правильно понято и принято. И поэтому еще долгих четырнадцать лет  продолжалось то, что одни называли басмачеством, а другие – джихадом. Это и было и то, и другое. С огромной убежденностью убивали друг друга, а заодно всех, кто подвернется под горячую руку, большевики и басмачи, называющие себя воинами ислама. Вся земля  любимой  и родной  Средней Азии напиталась кровью больше, чем во времена походов Тамерлана и Бабура. Может быть, поэтому так одуряюще пахнут розы на улицах моего дорогого Ташкента.
*  *  *
Я  родился в Ташкенте в 1927  году, в  доме бабушки Двойры, где и прожил до пяти лет. Бабушка была человеком властным. Ее слова всегда были бесспорны и напоминали указания. А кому хочется все время слушать указания? С ней могла ужиться только жена маминого брата Наума – тетя Маня. Она была – сама доброта. Человек – плечо, “якорь” для всей родни. Вот где  можно было, и поплакать, и отдохнуть. Золотые руки и золотое сердце.
  У бабушки был небольшой  домик: две комнаты и кухня. Веранда, заросшая виноградом. В примыкающем дворике гранатовые и персиковые деревья. В Ташкенте зима короткая и теплая, поэтому люди живут не в домах, а во дворах. И я, маленький, с утра до вечера бегал с соседскими мальчишками.  Именно бегал, потому что ходить не умел, организм отказывался.   В двадцатых годах папа служил в Таджикистане. Мама в 1926 году тоже приехала в Среднюю Азию и жила у своего дяди в Бухаре, где работала в аптеке.
Отец долгое время был на партийно-хозяйственной работе, и мы, его семья, путешествовали за ним по всей стране. Вспоминаю, как мы жили под Свердловском на медном руднике в Пышме. Там я пошел в нулевой класс, но так как я хорошо писал и читал, то меня сразу же перевели в первый. По Пышме я помню коня, который возил моего отца. Звали его Орлик, и это был самый красивый конь, которого я встречал в жизни. Я всегда угощал его хлебом с солью, и он,  казалось, отличал меня от всех. Кроме того, я помню коллекцию уральских камней, которую  собрал с помощью соседа-геолога и которая пропала в Москве. Помню, как мы жили в Пензе в многоэтажном доме из красного кирпича. Отец тогда работал на велозаводе. В квартире кроме нас жили еще две семьи. Хорошо помню жизнь в Чудове под Ленинградом, организация, где работал отец, называлась Назиевстрой. Там были торфоразработки, кругом гнилье, и у меня все время что-то нарывало. Жили мы и в Чувашии, в селе Порецкое, в Электростали и еще где-то.
Папа вечно был в командировках или на каких-то аварийных делах, и увидеть его дома можно было поздно вечером или в воскресенье, да и то не всегда. Мама много работала  и вечно была занята разного рода общественными делами, которыми занималась с большим интересом и добросовестно исполняла. Самой близкой ее подругой в Москве была графиня Анненкова Вера Никаноровна. Она была немолода, но очень красива и аристократична. Ей было больше семидесяти лет, но она носила корсет. Преподавала в нашей школе французский язык. Ее брат, царский генерал Игнатьев, признал Советскую власть, служил в МИД военным атташе и написал книгу “Пятьдесят лет в строю”.
Однажды, отец сказал, что нас пригласили на день рождения дочери его сослуживца. Мы долго собирались, потом долго ехали и наконец оказались в большой круглой  прихожей. На вешалке висели пальто и кожаные куртки гостей.  На табуретке у стены я увидел туго набитый рюкзак. Отец спросил хозяина дома:
- В командировку собираешься? 
- Нет , так стоит на всякий случай.
Тогда многие держали вещи наготове. Людей часто арестовывали и, как правило, по ночам. Ни один человек не мог быть уверенным, что с ним этого не случится.  Девочку у которой был день рождения звали Искра. Ее отец, к счастью, не был арестован. Он погиб в ополчении под Москвой в 1941 году.
Внезапно взрослые, как-то странно, засуетились, бросились к двери встречать очередного гостя. Это был маршал Тухачевский.  Я его не помню, одно врезалось в память - портупея у него было просто потрясающая!   
Дисциплина в то время была не формальной, а внутренне обязательной для советского человека. В силу сложившихся в семье обстоятельств и отношений, вся работа, касавшаяся покупки продуктов, а также приготовления нехитрых блюд, была возложена на меня, и я с большим желанием ее делал. Помню, как учась в четвертом классе, я мог купить нужный кусок мяса, сварить борщ, сделать жаркое или отварить макароны,  почистить и поджарить картофель, а лучше отварить его в мундире  и подать вместе с селедкой (астраханским заломом).
Как-то раз я  ждал отца с работы и решил согреть ему борщ, но заснул, усталый. Борщ нагрелся и стал выкипать. Когда папа пришел с работы, квартира уже была полна дыма. Я быстро вскочил  и с криком: “Сейчас я тебя накормлю!” - бросился к плите. Но меня остановило совершенно необъяснимое и  поразительное явление. На глазах моего отца блестели слезы! Мой папа, старый большевик, железный человек, знавший  Тухачевского, Калинина, Кирова  и многих знаменитых  революционеров лично плакал! Это было совершенно невероятно.
Отец рассказал мне, двенадцатилетнему мальчишке, что его исключили из партии. Причина была такая. Один из посетителей Кремля,  немецкий коммунист, которого отцу было поручено сопровождать, подарил  ему  паркеровскую  авторучку. Сразу же какой-то “ доброжелатель”  накатал донос, что Давид Кислюк немецкий шпион, а подарок - плата  за  разведданные! Отец был вызван на комиссию партийного контроля. Долго ждал в приемной. Было очень жарко и душно. Посетителей было много, они сидели молча не поднимая глаз друг на друга. “За что? Что со мной будет через некоторое время?”-этот вопрос мучил каждого. Через каждые 20-30 минут кто-то выходил из кабинета и с потерянным лицом оглядывал плохо освещенное помещение вспоминая где выход. Иногда в кабинет входили вооруженные винтовками красноармейцы и человек выходил уже под конвоем. Выстрел раздался внезапно и резко. Отец увидел как сидящий справа от него генерал упал вперед, сжимая в руке револьвер. Из простреленного лба резкими толчками бежала кровь. Затылка не было вовсе. “Не выдержав напряжения!” - заговорили рядом люди. Охрана привычно убрала тело. Через десять минут  порядок был наведен и даже полы помыты.
Комиссию возглавляла Розалия Землячка, та, которая давала отцу рекомендацию в партию. Она же предложила его из партии исключить. Домой он шел с четким намерением застрелиться и вспоминал, куда же  спрятал память о боевых делах,  именной бельгийский браунинг. Увидев меня спавшим среди дыма и услышав мои слова, что я его накормлю, он внезапно понял простую истину. Ничто не может быть дороже семьи и детей! Всю ночь  рассказывал мне о своей жизни, о своих соратниках по партии.
Потом  он очень долго скрывался и только присылал нам деньги. В  1941 году вернулся в Москву, но не пошел к прежним друзьям, а вступил в ополчение. Почему нас с мамой тогда не арестовали, до сих пор  является для меня загадкой.
В 1941 году я окончил в Москве 7 классов, мне было  14 лет. На вид  давали шестнадцать, я был физически развит, хорошо ходил на лыжах, бегал на коньках в парке Горького в Москве, а в волейбол играл с взрослыми на равных.

Война

В июне 1941 года в моих глазах мир взорвался – началась Великая Отечественная война. Объявление о начале войны я встретил на Казанском вокзале в Москве.
В то время  мы – отец, мама и я – жили в столице. Моя старшая  сестра к тому времени уже имела свою семью.
Старшая сестра Маня, Мария Давидовна Кислюк, 1919 года рождения. Очень красива была  сестра моя Машенька: среднего роста, иссиня черные глаза с длинными мохнатыми ресницами, косой до пояса и румянцем во всю щеку. В 1936 году уехала в Киев учиться на врача, а в 1940 вышла замуж за майора пограничника и родила двух девочек в мае 1941-го. В 1941 году Маня должна была приехать к нам, но погибла в первый же день войны под артиллерийским обстрелом, а вскоре погиб и ее муж, которого я даже не видел.
Брат Лев окончил высшее артиллерийское училище в Ленинграде и был к началу войны на учениях в Литве. Родился он в 1922 году. До 1939 года он учился в 5-й артиллерийской спецшколе в Москве, а затем уехал в Ленинград. Рост у него был под два метра, размер обуви – 47. Он занимался боксом у чемпиона Европы Королева и был до войны чемпионом Москвы среди юношей. Кроме того, Лева прекрасно играл в волейбол, бегал на лыжах. В 1940 году мама ездила к нему, а я больше его не видел – пройдя всю войну, он погиб в апреле 1945 года под Берлином.     
На вокзале мы с отцом встречали мамину сестру тетю Добу, которая ехала к нам погостить. Тот июнь в Москве был холодный, и 22-го я, помню, был одет в демисезонное пальто. Поезд должен  прибывал в 12 часов 30 минут. Ровно в двенадцать ноль-ноль вечно гудящий и движущийся Казанский вокзал разом замер и смолк: по радио выступил Вячеслав Михайлович Молотов (тогдашний Председатель Совета Министров СССР) и сказал, что немцы напали на Советский Союз, и началась война. Молотов очень нервничал, и в наступившей тишине было слышно, как он то и дело наливает и пьет воду. Страшная новость застигла людей неожиданно, и еще несколько минут после выступления Молотова все молчали. Затем Казанский начал постепенно оживать, двигаться, прибывали поезда – мы все не могли сразу осознать весь ужас и масштаб прозвучавшего известия. Но выражение лиц десятков людей, которых я видел тогда на вокзале было одинаково застывшим и потерянным. На третий день после приезда тетя Доба уехала обратно в Ташкент.
Вскоре в Москве начались первые бомбежки, громкие взрывы фугасных бомб, вой сирен, голос Левитана по радио -  от всего этого вначале охватывал животный страх. Но постепенно приходило привыкание ко всему военному и появлялся даже какой-то азарт, вызванный патриотизмом и желанием жить.
Мы, московские мальчишки тех военных лет, тоже вносили свой вклад в оборону – тушили “зажигалки” (неразорвавшиеся бомбы), сотни которых подло, неслышно загорались на крышах, чердаках и самых дальних закоулках жилых домов и других построек. После очередной бомбежки мы подводили итоги – кто сколько “зажигалок” сумел воткнуть в ящик с песком или сбросить с крыши. На счету у каждого были десятки потушенных или обезвреженных бомб. Найденные “зажигалки” мы никуда не сдавали, а разряжали самостоятельно, и, конечно, не обходилось без травм. Однажды в руках у моего товарища Витьки Жданова бомба начала плавиться и сожгла пальцы на одной руке. Но мальчишки – всегда мальчишки, и после этой трагедии главный вопрос состоял не в том, чтобы наладить сдачу “зажигалок”, а в том, как организовать их безопасную разборку, хотя понятно, что необходимости в этом не было.
В октябре 1941 года, перед уходом на фронт, отец отправил меня и маму в  Ташкент – туда, где я родился, и где жили и трудились десятки маминых родичей. До Средней Азии война еще не докатилась, к тому же, это была наша родина, поэтому, зная, что мы там, отец был в какой-то мере за нас спокоен.
Двадцать три дня шел эшелон из двадцати вагонов от Москвы до Ташкента -  3 вагона москвичей и 17 вагонов беженцев, в основном, из Западной Украины. Все, что было до войны, стало таким далеким, призрачным, по-детски наивным и совершенно нереальным. Интернациональный эшелон, наш огромный движущийся дом, где в каждой “квартире” было по 40-50 человек, в том числе огромное количество детей разного возраста и разных национальностей – украинцы и белорусы, русские и поляки, евреи и молдаване, западные украинцы и белорусы – медленно шел на юго-восток, покрывая в сутки сто или двести километров. Россию мы прошли за трое с половиной суток и начался двадцатидневный “круиз” по Казахстану. Это были тяжелейшие испытания холодом и удушающей жарой, желудочными отравлениями и полным отсутствием элементарных человеческих условий. Надо сказать, что очень малочисленное местное население буквально творило чудеса, чтобы прокормить этот бесконечный поток беженцев, следующих через Казахстан в республики Средней Азии для постоянного местожительства или, точнее, расселения. Можно только восхищаться организованностью государственного аппарата, нашедшего в себе силы не бросить на произвол судьбы эту огромную массу несчастных людей, оказавшихся в столь бедственном положении. Надо отдать должное людям, организовавшим вполне сносное по тому времени питание, медицинское обслуживание, выдачу хоть какой-то одежды людям, не имевшим совсем ничего. На всем протяжении всего великого пути переселения советского народа с оккупированных фашистами территорий днем и ночью действовал этот конвейер заботы. Нельзя забывать, что  это происходило в критический для нашего государства период -  в период военных поражений, когда фашисты стояли под Москвой. Страна потеряла самую плодородную и высокопродуктивную часть территории нашей страны – Украину и Белоруссию, которые давали семьдесят процентов хлебного каравая и шестьдесят процентов картофеля.
  Те двадцать три дня для каждого из пассажиров стали маленькой жизнью, историей, которая не забудется никогда. Мириады вшей, грязь в теплушках, неумение эвакуируемых, ехавших издалека, защититься вызывало у наиболее активных пассажиров жажду деятельности. Мама первая в эшелоне взялась за наведение порядка. В каждом вагоне она организовала бригады чистоты. Больным и немощным оказывали помощь, теплушки два раза в день мыли, скребли и делали дезинфекцию . Мама где-то раздобыла жидкое мыло, и весь эшелон мылся и стирался. На станциях мы бесплатно получали хлеб, горячий суп-затируху, лекарства и другие необходимые вещи для людей, потерявших все. 
Начиная со второго дня, я маму почти не видел. На узловых станциях, где эшелон простаивал многие часы, она, увидев меня, на ходу спрашивала, что я сегодня ел, и нужны ли мне деньги, которые к этому времени уже утеряли свою ценность. Функционировала меновая торговля, и оплата всего была натуральной.
Меня и других московских детей те двадцать три дня в эшелоне с людьми, потерявшими все или почти все, оторванными от родных мест, от привычного окружения, оставшимися без всего самого необходимого, без средств к существованию, не знавшими русского языка, сделали взрослее и пробудили чувство ответственности и солидарности. Мы с ребятами быстро перезнакомились, штаб у нас был организован на прицепленной к эшелону  платформе с каким-то оборудованием. Мы получали и разносили по вагонам хлеб и продукты, покупали или выменивали их на вещи у местного населения, смотрели за младшими детьми. Воспитанный на книгах, ведь мама последние годы перед войной работала  библиотекарем, я взял в дорогу своего любимого Джека Лондона: “Северные рассказы”, “Смок Белью”, “Лунную долину”, “Сердца трех”. Кроме того, с собой были: два томика Беляева, “Айвенго” Вальтера Скотта, “Похождения бравого солдата Швейка” и “Граф Монте-Кристо”. Книги быстро разошлись по эшелону, и на них установилась большая очередь, которая строго соблюдалась. Эти книги, несмотря на все мыслимые и немыслимые трудности, которые приходилось преодолевать, нужны были людям наравне с хлебом.
В Пензе я познакомился с девушкой, звали ее Эва - Эвелина, она была родом из Польши. Отец ее, польский коммунист, остался на оккупированной территории, а Эва с мамой-украинкой, чудом пройдя все испытания, ехала в Киргизию к каким-то дальним родственникам. Эве шел шестнадцатый год, была она среднего роста, стройная, с толстой золотой косой, голубыми глазами и певучей речью. Все это делало ее настоящей красавицей, и на меня она произвела неизгладимое впечатление. А когда по ее просьбе я принес ведро теплой воды, и она в моем присутствии, вымыла свои золотистые волосы, я был сражен и впервые влюбился. Само имя Эвелина, очень звучное и нежное, приобрело для меня скрытый глубокий смысл и вызывало волну новых необычных чувств. Для полноты картины скажу, что в то время я был метр восемьдесят росту, спортивный, с румянцем во всю щеку, краснел от малейшего намека на нескромность, но мог при необходимости постоять за себя. До этого  никогда еще не влюблялся, не пил алкоголя, не курил, но был вполне самостоятельным и мог вести домашнее хозяйство не хуже взрослого мужчины.
В один из длинных “эшелонных” вечеров я, сидя на платформе в окружении ребят, читал вслух “Лунную долину” Джека Лондона. Многие из ребят, особенно с запада Украины и из Белоруссии, плохо владели русским языком и постоянно задавали вопросы. Москвичи старательно объясняли содержание на каком-то усредненном диалекте, говорили все одновременно, стоял общий шум, за которым ничего не было слышно. Эва, прислонившись ко мне грудью, тоже пыталась что-то спросить о прочитанном – она плохо знала русский и тоже хотела понять содержание. Когда я впервые почувствовал так близко горячую грудь девушки, мое дыхание остановилось, вся кровь прилила к лицу, руки вспотели и начали дрожать, дрожь передалась всему телу. Это состояние, понятно, передалось и  девушке, она резко отстранилась. Все это произошло незаметно для окружающих, но между нами протянулась невидимая нить, послужившая желанию последующих встреч. В этой сложной обстановке мы старались быть вдвоем.
В том огромном человеческом море, полном страданий и разлук, в водовороте военных дней я зажил совершенно новой жизнью. Вероятно, это нельзя назвать любовью, но яркая вспышка ощущения близости юной женщины разбудила совершенно новое для меня чувство. Война, действительно, взвинчивает темп жизни в несколько раз, и то, что раньше, до войны, казалось чрезвычайно сложным и практически невыполнимым, во время войны решалось как бы само собой.
Тем временем эшелон подходил к конечному пункту своего назначения -  Ташкенту, центральному городу Средней Азии. Приближался день расставания. Суета сборов в какой-то мере отвлекала нас от самого факта приближающейся разлуки. Наконец - ташкентский вокзал, эшелон поставили на пятый путь, и началась невообразимая толчея, крики; кругом мешки, чемоданы, грязные постельные принадлежности и масса детей. Все это ругалось, толкалось и двигалось в сторону здания вокзала. Привезенные вещи унести сразу многие не могли, и поэтому поток людей перехлестывался, создавая невообразимый беспорядок и толчею. Эва с матерью должны были ехать дальше, в Киргизию, а для моей мамы и меня это был конечный пункт путешествия. Мама, зная Ташкент и местные порядки, быстро нашла извозчика, и мы уехали, так и не успев попрощаться ни с кем из своих товарищей по дорожным страданиям.
Быстро доехали без всяких приключений до дома маминого старшего брата Наума. Трудно передать то тепло и радость, с которой дядя Наум, его жена, тетя Маня,  и ее дочь Мила  приняли маму и меня. В этом доме раньше жила моя бабушка Двойра, и мама приезжала к ней рожать своих детей, поэтому дом был для нас родной. Хотя все происходило поздней ночью, первым делом нам предоставили душ, а потом начали кормить. Что такое угощение на Востоке – нужно пережить, так как описать это невозможно. Стоял октябрь, а осень в Азии – период созревания всех мыслимых и немыслимых овощей и фруктов. Все это, а также серебристый сазан из Сырдарьи, различные сорта мяса, украинский борщ, голубцы и фаршированный перец, жареная баранина, помидоры, огурцы, маринованные баклажаны, перевязанные ниточкой и еще много чего, ждало нас на столе, накрытом в гостеприимном доме. Война  только начинала влиять на окраинные районы нашей страны, и жизнь в Азии еще шла по старинке: размеренно, сытно и спокойно. Эшелоны с оборудованием заводов едва начинали прибывать, и, хотя город впрягался в военный воз, но местные люди жили по заведенному обычаю, широко и хлебосольно.
Мама была полна переживаний за всех оставшихся в тылу и  вступивших в войну, за папу и старшего брата Леву, но больше всего ее сердце болело за Маню, мою старшую сестру. В конце апреля 1941  года в гарнизоне она родила двойню, двух девочек – Галю и Оксану. Гарнизон, которым командовал Манин муж, и где Маня была врачом, располагался в пятидесяти метрах от границы. Никаких сведений о том, где находится Маня с дочками, успели ли их вывезти в безопасный район,  живы ли они, никто, конечно, не имел, и за столом только об этом и говорили.
Плотно поужинав по приезду, я сразу ушел спать и проснулся только утром, часов в десять-одиннадцать. Дома никого не было, так как мама с тетей Маней пошли к родным, а Мила ушла в институт. Выйдя на веранду, я увидел, как во двор заехала бричка, в которой сидел огромный человек. Он, не торопясь, вышел из брички, увидел меня и пошел по направлению к веранде. Ростом под два метра, весом, наверное, под сто пятьдесят килограммов, косая сажень в плечах – он поразил меня, и я застыл в изумлении. Взойдя на веранду, он спросил:
– Ты – Рафик?
– Да 
– А я - твой дядя Гриша.
Я раньше слышал, что дядя Гриша большого роста и очень физически сильный, но то, что увидел, превзошло все мои ожидания. Говорили еще, что у него под Ташкентом, в поселке Сарыагач, была пивная, где он был хозяином, пивником и вышибалой. Если пивные пары туманили какому-то клиенту голову настолько, что он решался поднять руку на гиганта-пивника, Гриша выходил из-за стойки, брал скандалиста за шиворот, как котенка, и, размахнувшись, выбрасывал  за дверь. Скандалов у него на работе не было.   
Дядя Гриша спросил меня:
– Ты завтракал?
– Нет
– Сейчас будем  делать и кушать яичницу
Он принес из брички несколько корзин с продуктами. Поставил тазик на стол, начал разбивать яйца и предложил мне помогать ему. Такую яичницу из сорока яиц и полкило, наверное, свиного сала я больше в жизни не ел и не видел такого приготовления. На мангал, сделанный из бачка-выварки, он поставил сковороду диаметром полметра и высотой бортов около десяти сантиметров. Нарезал кусками свиное сало, растопил, поджарил и вылил целый тазик яиц. Я, конечно, был крепкий парень, и четвертую часть этого блюда съел. Дядя Гриша спросил меня, пью ли я спиртное.
– Конечно, нет, – сказал я, так как в то время даже пива я не пробовал.
Дядя Гриша достал бутылку водки, запечатанную сургучной картонной пробкой, откупорил и прямо из “горла” выпил все сразу. Съев, половину яичницы, дядя открыл еще бутылку и аналогично выпил всю до конца. Я такого еще не видел и был окончательно поражен.
К сожалению, через пару недель после той памятной для меня встречи дядя Гриша ушел на фронт, где и погиб.

0

2

Военный Ташкент
Через несколько дней после приезда я поступил учиться в восьмой класс ташкентской школы. Она располагалась в старом одноэтажном здании с туалетами во дворе в трех километрах от дома маминых родственников, где мы устроились жить. В моем табеле за седьмой класс стояли пятерки по всем предметам, кроме французского, так что в школу меня взяли без вопросов. Правда, вскоре всем ученикам, в том числе и мне, предстояло собираться в дорогу: школа выезжала на уборку хлопка. Нас попросили взять с собой все необходимое: обязательно постель, миску, кружку, ложку и прочее –колхозы ничего не выдавали.
Процесс уборки хлопка был очень тяжелым и кропотливым. Норма на человека - шестьдесят килограммов в день, при том что коробочка хлопка весит два грамма. Так вот, чтобы собрать норму, работая двумя руками, нужно было нагнуться за один день пятнадцать-двадцать тысяч раз. На хлопке мы были два месяца, и потом ездили на уборку каждый год. По моим подсчетам, я провел на уборке хлопка в сумме более полутора лет.
Новый класс принял меня хорошо, не было никаких трудностей с привыканием, многие ребята предлагали помощь. Учиться было легко благодаря моей хорошей памяти и общей эрудиции, ведь я вырос среди книг.
Правда в первые дни посещения школы я был избит четырьмя местными мальчишками за то, что я сидел за партой рядом с девочкой. Избили меня здорово: разбили губы, нос. Били поздно вечером, в десять-одиннадцать часов вечера, и лиц нападавших не было видно. На другой день я взял однозарядный пистолет “Монте Кристо”, который принадлежал моему брату-прокурору, зарядил его патроном от “мелкашки” и пошел в школу. Когда меня били, я слышал, как одного парня звали: Жора –вшивка. На уроке я снова сидел с этой девочкой, и за час до окончания  вышел во двор школы, чтобы привыкнуть к темноте. Уроки окончились. Я шел последним и видел, что меня снова ждут. Я пошел сразу на этих парней и выстрелил в упор в Жору-вшивку, тот закричал и, вероятно, упал, а я рванул домой. Лишь через несколько лет  узнал, что ранил этого Жору в шею и что он впоследствии поворовывал и попал в тюрьму. Шея осталась у него кривой на всю жизнь.
Занятия в школе в старших классах проходили в третью смену, с шести вечера, так что дни у меня были свободны, и я мог сколько угодно гулять по городу и знакомиться с ним заново, после долгой разлуки.
Ташкент был тогда одноэтажным городом с частными домами. Каждый хозяин в пять-шесть утра поливал водой улицу перед своим домом. Тротуары были обсажены деревьями, особенно красива была одна каштановая аллея по улице Пушкина. В арыках везде текла вода, и под сенью деревьев возле воды было прохладно. Город был очень уютным каким-то родным: все знали друг друга, помогали в сложных ситуациях, делились радостью и горем.   
Денег у нас не было, и мама сразу пошла работать на завод, но после первой получки мы быстро поняли, что нужен дополнительный доход. Маминой зарплаты едва хватало, чтобы  купить на рынке четыре буханки хлеба. Правда, уже ввели карточную систему, и она спасала от голода, да и родичи активно помогали, но я понял, что необходимо идти работать.
Недалеко от дома тети Добы, где мы с мамой жили, располагался Мелькомбинат № 3, который обеспечивал мукой и манной крупой половину Ташкента. Я пошел к директору и сказал: “Мы с матерью эвакуированы из Москвы, документы утеряны во время переезда. Мне скоро шестнадцать, могу выполнять любую работу”. Война резко поменяла психологию людей,  они стали внимательнее и отзывчивее друг к другу. Директор завода (я запомнил его фамилию – Ашкенази) на свой страх и риск взял меня на работу в качестве ученика электромонтера. Никогда не забуду   любимца всего мелькомбината Ашкенази. Небольшого роста, очень подвижный,  он делал людям только добро. Это был его принцип жизни. Хотя попробуйте сохранить добрые чувства ко всем во время войны!..
Работали по двенадцать часов в две смены и без выходных дней. Через полтора месяца двух дежурных электромонтеров призвали в армию и я, выдержав нехитрый экзамен по электрике и технике безопасности, стал полноправным членом коллектива в свои четырнадцать лет. Учеба в школе была закончена.
В смену на заводе работали один мастер в электромашинном зале и один электромонтер, который обслуживал все электродвигатели, а их было более 150 штук, и всю систему освещения корпусов и территории. Учитывая, что завод считался стратегическим объектом, освещение его территории было очень важным мероприятием и контролировалось милицией и НКВД. Прожекторов не было, по периметру завода стояли мачтовые столбы с лампами большой мощности.
Первым делом я освоил лазанье по столбам с помощью “кошек”. Это занятие само по себе было небезопасным, но учитывая, что пользование защитной цепью замедляло работу, ею, как правило,  не пользовался.
Началась настоящая взрослая жизнь. На заводе я был первым мальчишкой, который делал взрослую, довольно опасную работу. Меня знал весь коллектив, все относились с большим участием и теплом. Девушки из лаборатории угощали меня хлебом, испеченным в специальных формочках, а через пару месяцев я сам отлично замешивал тесто и пек хлеб в муфельных печках, которые приходилось ремонтировать. Научился запекать в тесте рыбу, которую после работы  мы с механиком ловили в протекавшей рядом реке, жарить голубей и многое другое. В качестве поощрения за работу руководство выписывало нам отходы от зерна,  я получал их по 40-50 килограммов и носил за три километра на базар  продавать. В то время дети взрослели очень быстро, и уже я стал главным кормильцем семьи, состоящей их двух человек. Мы с мамой сняли 8-метровую комнату  и началии жить самостоятельно.
Работа на мельзаводе была достаточно сложной и опасной и часто приносила неприятности. Так, однажды сгорел электромотор на элеваторе,  нужно было его заменить, а весил он сотню килограммов. Пришлось пригласить слесаря помочь снять двигатель. Слесарь не удержал свою сторону, и двигатель всем весом ударил по моему пальцу, раздробив кость. Медпункта на заводе не было, и я бежал 2 километра до поликлиники, зажав палец правой рукой. Палец зашили небрежно и, забинтовав, отпустили меня домой. Он и сейчас  расплющен и имеет неприглядный вид.
В жизни я всего несколько раз испытывал животное чувство страха. В первый раз это произошло в Москве, во время бомбежки. В рабочем городке на Катуаровском шоссе (ныне улица Нагорная) стояла водонапорная башня, которая выделялась на местности и явилась целью фашистских бомбардировщиков, а дом, где жил я, был в пятидесяти метрах от этой башни. Первый налет застал меня на улице около башни, и от взрывной волны первой бомбы меня ударило о входную дверь щели, вырытой жителями. Я оглох, потерял речь, был контужен и меня била нервная дрожь. Я никак не  мог остановить нижнюю челюсть, зуб на зуб не попадал и болью свело желудок.
Второй случай произошел в Ташкенте, на мельзаводе. Я уже  говорил, что наружное освещение завода проходило по его периметру, в том числе непосредственно по элеватору. На кронштейнах, на большой высоте были проложены четыре провода диаметром более двух сантиметров. И вот в одну холодную осеннюю ночь началась сильная гроза. Ураганный  ветер и стена ливня. Оборвало два провода из четырех,  завод погрузился в темноту. Лестниц такой высоты не было, и срочно вызвали пожарную машину с вертикальной лестницей. Вот в этом стихийном кошмаре я нарастил провода, привязал их к монтерскому поясу, надел на голову мешок и полез по пожарной лестнице вверх, к блоку изоляторов. Хлипкая лестница моталась под ураганом, и ее вместе со мной било о бетонную стену элеватора. С костяшек пальцев, разбитых ударами о стену, текла кровь. Ливень и слезы застилали глаза и мне казалось, что нет конца у этой лестницы, этой грозы, урагана и ливня. Когда я сел на верхушку лестницы и начал прикреплять один из проводов, он вырвался из рук и упал на землю. Механик, чтобы помочь, багром подал веревку, к которой был привязан провод. Через полчаса провода были натянуты “кошкой” и крепко прикручены. Силы были все истрачены, мужество тоже, и слезть с лестницы самостоятельно я  уже не мог. Пожарные отогнали от стены машину и бережно сняли меня. До утра я приходил в чувство, и мне вспомнился один из рассказов Джека Лондона о том, как золотоискатель говорил друзьям, что когда о своих мытарствах он будет рассказывать детям, и они не заплачут, он выпорет их собственноручно. Я дал себе слово, что поступлю так же. Но не исполнил своего обещания. И может зря.
Зимой в Ташкенте началось строительство СаларГЭС и от нашего комбината туда послали десять человек, в том числе и меня. На стройке все делалось вручную, главный инструмент  – лопата, кирка и тачка. Температура нулевая, беспрерывные дожди, сырость, а одежды нормальной не было. Выдали телогрейки и на ноги узбекские калоши. Ноги заворачивали в газеты, надевали носки и привязывали калоши к ногам. Условия были кошмарные: палатки не обогревались и протекали, спали на соломе, покрытой брезентом, одеяла – свои, из дома. Сама работа была очень тяжелой: глина – раскисшая, тяжелая и скользкая. Копали, в основном, женщины и девушки, а мужчины на тачках поднимали все наверх. Рабочий день продолжался пока было светло, так как электричества не было, вечером освещением служил костер. Питание предоставляли стандартное: килограмм хлеба и, в основном, каша из риса, манной крупы или пшена. Мяса почти не было. Вот там впервые я и попробовал спиртное. Это был тройной одеколон с водой: ужасная гадость, белая пена и нездоровое состояние опьянения.
– В доме тети Добы, где в первое время мы с мамой жили, имелось несколько пристроек, где обычно жили родственники. В один из дней в маленькую пристроечку поселили жену майора-пограничника с двумя маленькими детьми. Один – трех лет, а второму не было и годика. Через пару дней, утром, придя, со смены, я зашел к новым соседям и застал эту женщину горько плачущей.
– Что случилось?
– Ты понимаешь, аттестата у меня нет, ценностей – никаких, кроме моих мальчишек, кормить их нечем. Счастье вот, что твои родные помогают, а что будет дальше? – и она снова рызрыдалась.

– Вы под крышей, никто не стреляет, и все образуется.
Вечером я все рассказал маме и тете. Они решили обратиться в военкомат и райком.
Но я решил и помочь своими силами. Пошел, набил полные карманы куртки и брюк манной крупой и утром, придя домой,  выложил перед женой майора. Она была потрясена, встала на колени, и мы плакали вместе.
Потом я регулярно что-нибудь приносил им: то хлеб, то рыбу в тесте, то жареных голубей. Мальчишки во мне души не чаяли и признали за своего брата. Мама с тетей добились ей пособия и каких-то продуктов. Потом она нашла своих родичей и уехала в Самарканд.
В этом же доме жила еще одна двоюродная сестра мамы – тетя Нюра, и у нее была дочь Зина, моя ровесница. Она училась в восьмом классе женской школы. К Зине приходили заниматься подруги,  я с ними знакомился. Мы болтали на разные темы,  как правило, девочек интересовала Москва и все, что с ней связано.
Однажды Зина пришла с незнакомой мне подругой Соней, и спокойная моя жизнь кончилась. Я влюбился немедленно, бесповоротно и навсегда. Сказать, что Соня была красивой  – это значит ничего не сказать. Она была изумительно хороша: огромные карие глаза, прекрасная фигурка четырнадцатилетней девочки, лицо как будто слеплено из фарфора. И все это при уравновешенном, спокойном характере и удивительной скромности. И сегодня наши внуки, рассматривая ее фотографии, поражаются бабушкиной красоте. Помню, как оборачивались люди на нее, когда мы шли вместе по Ташкенту, и я ревновал ее ко всем на свете.
Родители Сони были портные,  работали на фабрике по 12 часов, а ночью шили по заказам, так как им нужно было прокормить троих детей и кучу родственников, приехавших из родной разгромленной Белоруссии. Ее отец, Копель Коган, был очень талантливым портным, и работал по старинке, на полу, подогнув по-турецки ноги. У меня до сих пор сохранился сшитый им костюм – ни одна пуговица не оторвалась! Когда во время войны в Ташкент была эвакуирована киностудия “Мосфильм”, Копель шил костюмы для фильмов.
Встреча с Соней резко изменила ход моей жизни и теперь, кроме работы и всяких домашних хозяйственных дел, нужно было находить время  вместе сходить в кино или на “посиделки”. Как правило, “посиделки” проходили у кого-то на дому. Заводили патефон, танцевали или рассказывали разные истории. Никакой пошлости и хамства. Сегодня это совершенно удивительно не только слышать, но и вспоминать. Были абсолютно чистые отношения. Играли в фанты,  максимум –  в “бутылочку”. Танцевать я стеснялся, так как брюки были в заплатах, и это унижало меня в собственных глазах. Поэтому на одну из первых зарплат  купил брюки из малюскина и почувствовал себя свободнее.
Постепенно я стал главным кормильцем семьи, и мама признала мою полную самостоятельность.
Вскоре на заводе появились участники войны, которые, получив ранения, долечивались в Ташкентских госпиталях и шли работать на производство. У меня появился товарищ – Володя Касьян, получивший тринадцать ранений в левую руку. Раны не повредили двигательный механизм руки,  она действовала, не очень хорошо, но работала. Володя родом был с Украины, из села Сахновщина, на Харьковшине, которое оказалось в оккупации, и поэтому он остался в Ташкенте. Начал работать в охране завода, а затем водителем грузовика ЗИС-5, на котором возили зерно с товарного двора.
Мой новый товарищ был всего на три года старше меня, но уже “вкусивший фронт”, ужасы войны. Красивый, черноволосый, с большими глазами, выше среднего роста – он был награжден орденом “Красная Звезда” и медалью “За боевые заслуги”. При всех хороших личных качествах он имел один, но очень серьезный недостаток: он любил выпить. Это, конечно, повлияло и на меня. Я стал понемногу выпивать, а учитывая, что вина в Ташкенте производили и продавали много, и сравнительно дешевого, то достать его было просто, да и заработки у нас были приличные - это повлияло на наши с Соней отношения. Она даже решила порвать со мной и мы прекратили встречаться. Я очень переживал, но изменить уклад своей жизни не пытался. Так прошел год, другой. Украина была освобождена и Володя уехал домой. С помощью Сониной подруги с большим трудом мне удалось восстановить отношения, уже навсегда.

Институт
К этому времени все мои ташкентские друзья поступали в институт или уже учились, и я понял, что нужно учиться. Мне шел семнадцатый год, а образование  всего семь классов.  Я договорился с директором школы № 18, чтобы  мне разрешили сдать экзамены за восьмой и девятый класс. За три месяца  удалось сдать экзамены за эти классы, окончить подготовительное отделение института и поступить в Среднеазиатский политехнический институт. Этот период жизни   состоялся у меня только потому, что я был уже достаточно подготовлен тяжелой работой на заводе, по 12 часов, без выходных и частыми дополнительными работами по найму. К сдаче экзаменов  готовился по очень жесткому графику. Вставал в пять утра и до одиннадцати упорно занимался. Потом обед,  сон два часа, и опять занятия с небольшими перерывами до плуночи.
При поступлении в институт нужно было сдавать вступительные экзамены, в которые входила физика. Надо сказать, что физикой я интересовался и хорошо ее знал. Сдал физику  на отлично. Во время приемных экзаменов  познакомился с  парнем, звали его Геннадий Тузиков. С моей точки зрения, Геннадий был настоящий герой-  фронтовик. Награжденный двумя боевыми Орденами Красного Знамени, двумя медалями “За отвагу”, Орденом Красная Звезда, и самое главное, Орденом Ленина, который принадлежал самому Семену Михайловичу Буденному. Как Гена его получил. Во время отступления от Киева командованию фронта требовался “язык”. Буденный был членом военного совета и сказал – кто приведет “языка” тот получит Орден Ленина. Геннадий был очень физически сильный  и  выглядел квадратным – что в высоту метр семьдесят, что в ширину.  Вечером он перешел линию фронта и замаскировался в брошеном крестьянском огороде. Немцы наступали очень стремительно и поэтому их колонна сильно растянулась. Арьергард составляли квартирьеры, подыскивающие помещения под штабы и жилье для личного состава. Ночью в облюбованный Геннадием огород заглянул немецкий унтер-офицер. Не знаю, что он там искал, но боец Тузиков моментально оглушил  “фрица” своим полупудовым кулаком и всю ночь тащил на себе.   
Привел он этого языка, а орденов в штабе фронта в наличии не оказалось. Тогда С.М.Буденный отстегнул свой орден Ленина и отдал Геннадию, сопроводив бумагой. Сказал – после войны разменяем.
Вот этот Тузиков вместе со мной сдавал физику и завалил ее. Я ему говорю: “Давай я за тебя сдам, но другому преподавателю”, что и сделал, и получил пятерку. Мы с Геной подружились и попали в одну группу на энергофак. Когда я перешел на мехфак, наша дружба, к сожалению, зачахла в связи с большой занятостью моей – любовь, работа, учеба. Да и Геннадий тоже работал, а учеба ему давалась тяжело.
У нас с ним был такой случай. Мне потребовалось сдать какой-то неприятный экзамен, который я плохо знал и не успел подготовиться. Я попросил у него орден и пару медалей “на прокат” и пошел сдавать экзамен, который успешно выдержал, конечно: с учетом наград. Больше я этим методом не пользовался.

0

3

Еще у нас  с ним было одно криминальное приключение. В новогодний праздник мы  пошли провожать девушек, которые жили на другом конце города. И в бандитском районе. Девушек мы благополучно проводили, а это не меньше пяти-семи километров от нашего района. На обратном пути нас встретили пять человек бандитов, и предложили раздеться. Мы оба были вооружены.  У Гены был шикарный “вальтер”, а у меня ТТ, который мне подарили два полковника, которые учились в танковой академии и жили рядом с нами. В общем, мы с Геной мгновенно вытащили пистолеты и без предупреждения открыли огонь по ногам бандитов. Двоих или троих  уложили, а потом сбежали. Позже мы хотели узнать, чем все это кончилось, но никто ничего не говорил. Геннадий был отличный и надежный товарищ, и я очень сожалел, что так сложилось. Через два или три года мы встретились. Он уже был женат и, кажется, у него появился ребенок. Конечно, в молодости легко относишься к дружбе, расставаниям, но с течением времени начинаешь понимать, что где-то потерял, может быть очень ценное.
Я уволился, так как работать по двенадцать часов, учиться по шесть часов и делать лабораторные работы был невозможно. Стал перебиваться отдельными заработками. У моего товарища, сокурсника Сергея Лазарева отец был классный сапожник. Он шил сапоги с рантом и сдавал их по три тысячи рублей перекупщикам на базаре. Мы с  Сергеем за день, каждый из нас, пришивал подошву к сапогу, и его отец платил нам по пятьсот рублей. Вот один или два дня в неделю я кормился этим заработком.
Студенческая жизнь продолжалась, была наполнена до краев. Война приближалась к концу. Ежедневно звучали победные салюты. У нас сложилась большая компания друзей, к счастью, основная часть ребят занималась спортом. Сам я играл в волейбол за  сборную института, бегал, прыгал. У меня были свои личные рекорды. В высоту это был метр восемьдесят семь сантиметров, а в длину – шесть восемьдесят три.
Чтобы улучшить питание нашей компании, я организовал бригаду, пользуясь связями на мелькомбинате, где  раньше работал.
Бригадой студентов  мы грузили трамваи мешками с мукой. Вагон вмещал тринадцать тонн муки, а состав был из трех вагонов, то есть  – тридцать девять тонн – грузили десять человек. В этот же состав мы клали один лишний мешок с мукой, и в определенном месте недалеко от общежития сбрасывали своим же товарищам. В такие дни в общежитии был праздник. Ребята, работающие на мясокомбинате,  приносили кости, а вместе с ними и мясо. Овощи и фрукты мы брали у соседних колхозов за какую-то помощь. В общем, жили одной семьей.
Еще до института шесть месяцев я работал шофером – возил главного врача поликлиники Совнаркома и ЦК Компартии Узбекистана – Бакало Николая Ивановича. Было ему в то время около пятидесяти лет “с хвостиком”. Худощавый, общительный, одевался модно – женщинам он нравился.  Интересен был автомобиль “Форд”, я уже не помню год его рождения, но диски колес были со спицами, а тормоза работали благодаря физическому действию на педаль.

0

4

Скорость крейсерская была порядка тридцати километров в час. В общем, “Антилопа гну”.
У Николая Ивановича было три любовницы, которым  я возил продукты и какие-то промтовары. На мой взгляд, одна была очень добрая, и с моей точки зрения, очень хорошая женщина, и я, не выполняя точных указаний шефа, разгружал ей большую и лучшую часть передачи. Две другие были злые и требовательные, и я их терпеть не мог.
Сам Николай Иванович по натуре был добрый человек, и после всего говорил мне:
– Ну что ты, Рафик, все напутал, и теперь они ругаются
Я ему в ответ:
– Ну  зачем вам такие злые тетки?
Не забывал я и о своей полученной специальности – электромонтера. Делал проводку в домах и учреждениях, чинил,  словом все, чтобы заработать. Однажды с товарищем делали проводку на базе “Оптбакалея”. Нам  сказали: “Сделаете, по окончанию заплатим вам натурой”. Хозяева предложили расплатиться луком – берите, сколько унесете. Мы с другом были крепкие ребята и унесли по сто килограммов. Как я донес до дома этот лук, а расстояние было более трех километров сейчас не представляю. Но донес.
На другой такой же “шабашке” я заработал целую флягу животного жира. Все это позволило нашей семье, а папа уже пришел с фронта, безбедно прожить почти год. Какие блюда готовили, один бог знает. Получали по карточкам продукты и промтовары. Конечно, нищета была полная, но не сильно голодали, не ходили голые, и была крыша над головой. Война шла к концу. От Мани – никаких вестей. От брата получали регулярно письма. Был серьезно ранен и проходил лечение в городе Тбилиси. Выписался. Еще не вполне здоровый, ехал в тбилисском трамвае на вокзал, неловко задел кого-то в штатском и услышал: “Шляется здесь всякая военная сволочь!”. Вероятно, у него потемнело в глазах. На мгновение  перестал владеть собой. Расшатанная войной нервная система не защитила. Очнулся и увидел себя с дымящимся пистолетом в руке. Рядом лежал застреленный оскорбитель. Был суд. Потом штрафбат “до первой крови” и возвращение в свою родную часть. Он вначале командовал батареей противотанковых пушек, заканчивал войну начальником разведки артиллерийской бригады. За время войны брат был награжден семнадцатью орденами и медалями, но самой дорогой наградой он считал медаль “За оборону Ленинграда”. Меньше чем за две недели до окончания войны, двадцать пятого апреля, находясь уже практически в Берлине, брат погибает. Он был  представлен посмертно к званию “Герой Советского Союза”. Но мы  официально ничего не получили.  О гибели Мани и девочек нам  тоже официально не сообщили.
Студенческая жизнь, при всех жизненных трудностях, все равно была веселой и сравнительно беззаботной. Учеба, спорт, студенческие вечера и вечеринки, борьба за хлеб насущный – все вместе было интересно и, конечно, делало всех взрослее.
В Ташкент приехало много народа из Одессы, Ростова, Киева, Белоруссии. Работали, учились, женились, и Ташкент внутренне значительно изменился. Если раньше не все даже запирали двери, то теперь появились решетки на окнах и другие меры предосторожности. В городе начала разбойничать приезжая шпана, раздевали и грабили мирных людей, грабили дома и магазины, то есть появилось все негативное, что сопровождает войну: общее разорение, нищета, отсутствие элементарных товаров – мыла, спичек, соли, но жизнь продолжалась.
Я поступил на энергофак и успешно закончил два курса. Причем считается, что первые два курса самые трудные для студента, так как идет адаптация, и сами дисциплины довольно сложные. После второго курса нас, как обычно, отправили на уборку хлопка в Голодную степь. Отряд был большой – двести человек, а меня сделали старшим от комсомольской организации. Я уже говорил, что дисциплина была достаточно высокой, а чувство ответственности заставляло добросовестно относиться к своим обязанностям.
На хлопке у меня произошел серьезный конфликт с руководителем отряда от преподавателей, доцентом Рахимовым, преподавателем по теоретическим основам электротехники, который изменил мою дальнейшую судьбу. Я вместо электрика стал учиться на литейщика, которым и стал по окончании института.
А произошло вот что. Получением и расходованием продуктов занимался Рахимов. Через несколько дней после приезда ребята, работавшие на кухне, сказали мне, что Рахимов отправил в Ташкент рис, растительное масло, маш и что-то еще  из продуктов, выделенных для прокорма нашего отряда. По характеру я был очень заводным, и немедленно в острой форме высказал свое мнение Рахимову, потребовал все вернуть. Конечно, он ничего не вернул, но хотя бы перестал воровать из студенческого котла, тем более мы сами жестко за этим следили. А я все время ловил на себе злой взгляд его глубоко посаженых глаз. Ясно было, что так просто для меня это не кончится.   
На мое “счастье” первый экзамен на третьем курсе был ТОЭ. Кто же будет принимать? Заходит высокий худощавый человек – он, Рахимов! Предмет довольно сложный, и он быстро меня засыпал. На следующий раз я подготовился более тщательно и снова провалился. Так было четыре раза. Все, в том числе директор института Ульджабаев, знали это, но мер не принимали. И я ушел с энергофака на мехфак, и до сих пор об этом не жалею.  Думаю, что мой ангел-хранитель перевел стрелки моей жизни на другое измерение. Специальности энергетика и литейщика разнятся буквально диаметрально, и, конечно, моя жизнь и жизнь моей семьи сложилась так, как она сложилась, совершенно в другом направлении.
Группа студентов-литейщиков, куда я попал, была очень колоритна. Из двадцати одного студента в группе было семь девушек. Русские, евреи, украинцы, татары, корейцы. Группа  очень дружная. Как одна семья, и я был очень рад, что попал именно к ним.
Надо отметить, что коллектив самой кафедры “Литейное дело” был очень дружелюбно настроен. У меня появились два товарища, впоследствии ставшие моими друзьями, самыми близкими в Ташкенте. Оба  одесситы. Один из них – Изя Фая – высокий, рыжий, с золотыми руками. Он был специалист по сейфовым замкам, и его часто снимали с занятий всякие милиционеры, энкаведешники для открытия сейфов. Кроме того, Изя, просидев неделю у часовщика-соседа, научился разбирать, собирать и ремонтировать наручные, стенные и любые другие часы. Впоследствии он стал  доктором наук главным металлургом Узбексельмаша,  и проработал в этой должности более сорока лет. Но в период “узбекизации” республики его уволили, от переживания у него произошел инсульт и он уехал в Израиль.
Второй, Ефим Вишневецкий, тоже одессит, высокий красавец с томными глазами, кудрявой, черной, как смоль шевелюрой, умница. Тоже отработал три десятка лет главным металлургом Чирчиксельмаша, потом главным инженером проектного института, и тоже в период “узбекизации” был уволен и уехал в Соединенные Штаты Америки к своему брату.
Учились мы легко, весело. Одним из источников заработка была сдача экзаменов за состоятельных студентов, а также за изготовление всякого вида проектов по деталям машин, сопромату, начерталке и другим наукам. Каждый из нас специализировался в какой-то отрасли, а остальные были в этом исполнителями. Я, например, был ведущим по начерталке и физике.
Экзамены мы сдавали вместе. Вместе писали шпаргалки на билеты, разделяя их поровну. Был такой случай: у Изи был ужасный почерк, который даже он не всегда мог разобрать. И вот на экзамене мне попался билет со шпаргалкой, написанной им. Я, конечно, из-за лени или нахальства не стал переписывать со шпаргалки, а пошел с ней к преподавателю. Он, зная меня хорошо,
-  Кто это писал?.
Я в ответ: “Когда я волнуюсь, я так пишу”.
Кстати, такой же почерк  у Виктора Николаевича Полякова, первого генерального директора “АВТОВАЗа”  и впоследствии министра автомобильной промышленности СССР. Я, имея опыт, отлично переводил записки Полякова на “русский язык”. Многие сотрудники обращались с просьбой о “переводе”. Он сам, Поляков, часто говорил: “Переведите и раздайте исполнителям”.

0

5

Студенческая жизнь, при всех сложностях военного времени, изобиловали розыгрышами, шутками и всевозможными историями. В институте я всерьез занялся спортом – бегал, прыгал и, главное, начал играть в волейбол. У нас был отличный тренер, и скоро наша команда стала чемпионом Узбекистана. Я вместе с командой ездил на всякие соревнования. Тем кто занимался спортом, оказывали и материальную поддержку. Например, за участие в соревнованиях мы получали карточки УДП (усиленное добавочное питание), мы называли это “умрешь днем позже”. Наряду с питанием нам выдавали спортивную форму.
В 1947 году наша группа должна было поехать на практику в г. Миасс Челябинской области, на автомобильный завод УралЗИС. Материально мы практически были не обеспечены, поэтому решили повезти в Челябинск яблоки и там их продать. Что  и сделали. Купили по дешевке триста килограммов яблок. Главным грузчиком был я, и это доставляло мало удовольствия. Особенно сложно было в Оренбурге, где предстояла пересадка. Конечно, главные трудности выпали на мою долю.
Приехав в Челябинск,  сразу двинули на рынок. Цену  назначили минимальную и продажа шла “на ура”. Имея опыт торговли на базарах отходами с мелькомбината, мне и в Челябинске досталась роль главного продавца. Приведу один эпизод из этой торговли. К прилавку подошла женщина с мальчиком лет семи-восьми:
– Мама, а что это продает дядя?
– Яблоки.
– А что такое яблоки?
Я, услышав все это, попросил его снять шапку и наложил ему туда яблок с верхом. Почему-то сильно защемило сердце. В общем, продали мы все яблоки и стали богатыми. Да, кроме своих яблок  еще помогли нашим девочкам тоже осуществить продажу их фруктов. Все мы таскали мешки, и лишь один наш товарищ Андрей ходил с небольшим чемоданом. Я спросил его:
– Чего ты ничего не продаешь?
А он сказал, что уже все продал, и его чемодан полон денег.
– Откуда, что у тебя было?
– Десять шкурок каракуля.
Его родители жили в Нукусе в Каракалпакии, и он съездил домой, отоварился.
В Миассе нас разместили по частным домам вокруг пруда или озера. Мы втроем остановились у очень милой пожилой хозяйки. Она сразу предложила нарубить ей на всю зиму дров и за это  нас будет снабжать картошкой по потребности. Конечно, в отношении нашей потребности она здорово ошиблась, так как мы каждый день съедали по ведру картошки. Обедали на заводе по талонам, а ужин был дома царский. Покупали соленую семгу или кету, килограмм сливочного масла, ведро картошки, грибочки, всяческие соленья, иногда бутылку водки или самогона. Как правило, на ужин приходила хозяйка с кем-то из родни и кто-то из наших друзей. Интересно, что жилые дома частного сектора, а в Миассе были только собственные дома, выходили  огородом на пруд и все жители мыли золото. За неделю намывали какое-то количество золотого песка и сдавали его в торгсин.
Миасс был довольно далеко от завода, и мы ездили на завод на грузовых автомобилях, на ходу заскакивая на них. Как при этом мы не свернули шею, один Бог знает. Для девочек мы наняли, с помощью дирекции, одну полуторку,  она их увозила и привозила. Еще осталась в памяти поездка на озеро Чебаркуль – красоты необыкновенной. И еще запомнился Чебаркуль топленым молоком, которым нас угостила хозяйка одного из домов. Молоко было потрясающе вкусным – топленая пенка в три сантиметра.  Хлеб, испеченный в деревенской печи. Мы, каждый из  троих, выпили по крынке холодного молока.
Еще мы ездили в Златоуст и, главное, были в Челябинске, на тракторном заводе, где, в основном на сборочном конвейере, работали спецвыселенцы - немцы, мужчины и женщины.
В Челябинске несколько дней мы проходили практику на ЧМЗ (Челябинском металлургическом заводе). Производство произвело на меня сильное впечатление, что я начал подумывать, не специализироваться ли мне по доменному процессу, но это осталось только в проекте.
Учеба в институте была насыщена до предела. Спорт занимал значительную часть в студенческой жизни. Хотел бы рассказать для наглядности несколько эпизодов. Так, в Ташкенте были соревнования по легкой атлетике и волейболу. Наша команда общества “Наука” заняла первое место. Мы решили отметить  событие в ресторане в сквере – это центр Ташкента. Денег у нас не было, но были талоны на питание, которые тоже являлись “валютой”. Хорошо отметив победу,  совершили два деяния: первое –  бочку с пивом откатили на большое расстояние, и второе – скульптуру медведя, которая стояла перед рестораном, унесли в другой конец сквера. Бочку по “просьбе” милиции мы вернули на место, а медведь неделю стоял на новом месте. Надо понять, что наши “шалости” не были направлены против людей, а просто являлись выплеском энергии.
В сентябре 1948 года в Среднеазиатский политехнический институт, который я оканчивал, прибыл представитель управления кадров Главка атомной промышленности полковник Волошин.
Просидев месяц в отделе кадров института, он внимательно изучал личные дела выпускников. После предварительной подготовки Волошин подробно беседовал с преподавателями профилирующих дисциплин по характеристике интересующих его кандидатов. Студенты не обращали внимания на человека среднего роста, одетого в полувоенный китель. Но он мог сыграть большую роль в судьбе каждого из нас. Пригласив меня на беседу, полковник, слегка заикаясь (сказывалась недавняя военная контузия), сообщил, что в его задачу входит предварительный подбор кандидатур для работы в очень серьезной отрасли промышленности. Он сказал, что о дальнейшем я узнаю лишь после того, как пройду очень глубокую специальную проверку, и руководство его ведомства сочтет мою кандидатуру подходящей для работы. Волошин подробно расспрашивал меня  о моих родителях, брате и сестре и особенно подробно попросил, чтобы я рассказал о себе. Слушать он умел великолепно. Хотя собственно о себе рассказывать, с моей точки зрения  особо было нечего все было самое обычное. 
В 1948 году мы с Соней решили пожениться. Семь лет знакомства до женитьбы подтвердили наши чувства, и, как говорил сербский писатель Нушич, что на этом моя биография кончилась, и началась биография моей жены.
Жили мы у моих родителей, в маленькой квартирке из двух комнат, общей площадью двадцать квадратных метров и трехметровой кухоньки. В этой же квартирке я готовил дипломный проект. Писалось легко, дело было знакомым – цех ковкого чугуна автозавода. Написал я его быстро,  включив в него свое изобретение – конструкцию большегрузной вагранки. Идея этой вагранки состояла в ее геометрии: для лучшего горения сечение вагранки делалось эллипсным. Кстати, через несколько лет я прочел в журнале “Литейное дело”, что эллипсная вагранка запатентована одним из моих бывших преподавателей. Защитился  хорошо и летом 1949 года стал дипломированным инженером.
Комбинат.
Как странно, годы не отдалили, а приблизили прошлое. Я вижу себя ясно и четко. Солнце палит нещадно, 39 градусов в тени. Воздух дрожит, все видится как будто через некачественное стекло. От жары асфальт кажется влажным, и над ним стоит марево, напоминающее видения миража – представляется застывшим, разморенным и неспособным к движению. Однако город живет, люди, прячась в тени домов и деревьев, спешат по своим важным и неважным делам.
Я уже полчаса стою на открытой  площадке перед билетными кассами и не знаю, что же дальше делать. В руках у меня  зеленый железнодорожный билет в мягкий вагон поезда № 5 Ташкент-Москва. Сам по себе этот факт чрезвычайный, так как шел 1949 год, четвертый год после окончания Великой Отечественной войны, страна залечивала страшные раны разрухи, восстанавливала сожженные и взорванные города и села, жизнь  возрождалась только-только. И вот прошло всего десять дней после защиты дипломного проекта, получен официальный вызов в Москву, и не куда-нибудь, а в Главное Управление атомной промышленности СССР. Атомная отрасль только зарождалась, и все было покрыто завесой строжайшей государственной тайны для всех.
Итак, еду в Москву в мягком вагоне. В купе двое военных – полковники, молодая женщина тридцати лет – архитектор, и я  – уже инженер. Офицеры и архитекторша сразу организовали пульку в преферанс, пригласив из соседнего купе еще одного преферансиста. Я, лежа на верхней полке, отсыпался и время от времени участвовал в коллективном питании, на которое тратили деньги от преферанса. Я очень любил свинину, запеченную в фольге с чесноком и перцем, и часто покупал это блюдо у торговавших им на станциях женщин. Поездка была отличной, как бы завершением трудов праведных по дипломному проекту и его защите.
Жаркая , но не знойная Москва  встретила   звоном трамваев и бесконечными толпами людей на  улицах. Казанский  вокзал! Сколько таких , как  я , принял ты и бросил  в столичную “мельницу”!   Адрес  нашего главка  засел в моей памяти накрепко  и через сорок минут я уже стоял перед  чиновником ведающим распределением молодых специалистов.  “Повезло вам,  юноша. “- сказал седой мужчина с орденской планкой, сидящий за  скромным письменным столом, - Поедете в Германию, город Карлмарксштадт (ныне Хемниц). Но формально я должен спросить вас:  согласны? Что, нет? Ничего не понимаю! Так , пожилые родители в Ташкенте и жена еще не закончила учебу. Вы хотите в Ленинабад-6 ?  Имейте в виду - вам будет значительно труднее во всех отношениях.  В  комнате №3  получите направление на медицинскую комиссию, а в кабинетах 12 и 25 пройдете собеседования.”
Мне  выдали командировочные и разместили в ведомственную гостиницу. В главке я получил билет до Ташкента,  приличную сумму денег и пакеты. Один пакет  должен был передать в ташкентское представительство комбината, а второй непосредственно начальнику управления кадров комбината полковнику Горюнову.

0

6

Назад  возвращался тоже в мягком вагоне, но спал плохо, так как “охранял” пакеты. Они впервые меня столкнули с режимом секретности и очень впечатлили.
В ташкентском представительстве меня встретили как  родного и определили отправку через два дня из аэропорта на “комбинатском” самолете. В то время самолеты летали редко,  и их было немного, сам факт перелета уже настраивал  на что-то необычное. 
Добравшись до аэропорта, я нашел маленький домик авиаотряда вокруг  которого стояло несколько самолетов. Посмотрел на часы -  неумолимая стрелка приближала время отлета.  И, наконец,  старенький ЛИ-2, со мной и еще несколькими людьми на борту,  бодро побежал по взлетной  полосе.   
Почему  так подробно все описываю – просто хочу показать, что в это трудное время, шел 1949 год, четыре года после окончания войны, страна вкладывала огромные ресурсы в атомное хозяйство, которое было построено на  высоком организационном уровне. Все службы нашего комбината, а это триста тысяч сотрудников, включая геологов, обогатителей, ремонтников, службы обеспечения, строителей, четко планировали сроки выполнения работ и так же четко исполняли. Лучшей организации производства я не встречал.
Каждый, кто был через час  в Ленинабадском  аэропорту,  мог увидеть  плавно садящийся ЛИ-2 и мое лицо с выражением крайнего любопытства в иллюминаторе. За самолетом поднимался клуб пыли, потому, что  ленинабадский аэропорт - это огромное поле со щебеночным покрытием, никакого асфальта или бетона, просто участок каменистой почвы. В аэропорту также свой комбинатский авиаотряд, стоят десяток У-2, ЛИ-2,  ИЛ-12 или что-то  в этом роде.
С самолета сразу в соцгород. Кого домой, а меня – в гостиницу. Гостиница – многоквартирный дом.  Поселили меня в кухне с печкой, узкой железной кроватью и одним квадратным метром свободного пространства. Оставив свой чемоданчик,   отправился в управление комбината. По пакету меня сразу пропустили внутрь здания к начальнику управления кадров  полковнику Горюнову. Я увидел высокого  человека, плотного, с умными глазами. Потом, много позже, узнал , что он полковник, фронтовик, с большим чувством юмора. 
– Ну что ж, – сказал Горюнов, – литейный  цех уже построен, пойдешь туда технологом.
Цех еще не работал, но в будущем там должны были производить стальное и чугунное литье, а также алюминиевые, бронзовые и латунные отливки. К литейному относился и большой модельный цех с пилорамой, сушилками и всякого вида деревообрабатывающим оборудованием.
И кто же работал в литейном цехе первого комбината первого атомного хозяйства в СССР? Коллектив  состоял из ПФЛ первой и второй категории. Это были несчастные люди, которые прошли ужасы немецкого плена и не лучшей доли в своей родной стране. ПФЛ – это проверочно-фильтровальный лагерь. Первая категория имела паспорта, но не имела права выезда. Вторая категория не имела паспортов, каждую неделю отмечалась в спецкомендатуре и не имела права удаляться от поселка более чем на 25 километров. Кроме того, были спецвыселенцы - крымские татары, немцы, чеченцы.
Инженерное ядро составляли заключенные, сидевшие по 58-ой статье как враги народа – это были сливки общества, грамотные, как правило культурные.  И уже просидели в тюрьмах и лагерях десятки лет. Приведу несколько очень впечатляющих примеров.
Заведующей химической и земельной лабораторией у нас в цехе была Нина Львовна Тарханова-Атлас.  Она отсидела в тюрьме, а затем в лагере под Актюбинском, в общей сложности более двенадцати лет. И, несмотря на это, осталась очень женственной и красивой. Смуглая, черноволосая. Гладкая, оливкового цвета кожа. Печальные темно-карие глаза.  Но я видел ее лагерную фотографию: очень похоже на фотографии из Освенцима. Такая же страшная картина. 
Ее муж, Тарханов, был секретарем райкома в Москве. Его арестовали и, как она впоследствии узнала по тюремной почте,  живым сбросили в шахту где-то на Кольском полуострове. Сама Нина Львовна была активным членом партии. Ничего не зная о смерти мужа, она пошла в органы и заявила, что он – настоящий коммунист, и что его арест – это оскорбление партии. Через несколько дней ее тоже арестовали, и без суда и следствия она просидела столько лет. У нее осталось двое детей. Одного, младшего Лешу, забрала ее домработница и увезла  в деревню, а старший жил некоторое время у соседей, а потом бродяжничал,  мать нашла его в детдоме лишь после 1948 года. Сейчас он доктор наук, о его судьбе я больше ничего не знаю. Младший, Леша, окончил институт, женился на дочери тоже репрессированного специалиста, который, по сути,  нашел месторождения  урана. Его начальник лагеря был очень умный человек. Люди говорили, что он   отпускал ученного в горы, где тот  вел разведку и открыл месторождение, которое стало основой для создания атомного оружия в Советском Союзе. После смерти Сталина, Нина Львовна была полностью реабилитирована и возвратилась в Москву,  получила квартиру на улице Большая Полянка около кинотеатра “Ударник”. Раньше в этой квартире проживала семья Карла Либкнехта, и на списке жильцов в подъезде еще была  его фамилия. Мы с Соней дважды, будучи в Москве, проведывали Нину Львовну -  после всего пережитого она была не очень здорова.
Вторым персонажем из этой когорты был Линцер Арнольд Семенович – главный энергетик нашего комбината. И самый модный, кажется, мужчина в городке.  Слышал, что он – один из авторов плана ГОЭЛРО и был близким другом Кржижановского. Линцеру дали двадцать пять лет, из которых он отсидел добрую половину. Еще, будучи заключенным, под конвоем, он являлся главным энергетиком комбината. Нужно было увидеть его в стрессовых ситуациях - большего матершинника представить себе невозможно. Лицо и голова гладко выбриты, но импозантен и по своему красив.  Я  не знаю его дальнейшую судьбу, но один раз моя двоюродная сестра Софья Слободская, бывшая военврач первого ранга (полковник), работая в пятидесятых годах руководителем службы геронтологии в Ташкенте, встретилась на конференции в Киеве с Линцером. Они случайно разговорились и нашли точку соприкосновения в виде меня. Он говорил о комбинате, а она сказала, что там работает ее брат, то есть я.
Третий представитель этой “могучей кучки”  -  Израиль Яковлевич Мехлин. Он работал главным технологом нашего комбината и в вопросах обогащения руды, содержащей радиоактивные элементы, сыграл решающую роль. Одновременно он являлся начальником ЦНИЛа – Центральной научно-исследовательской лаборатории, которая на тот период была головной в решении этих вопросов. Мехлин также был репрессирован и провел несколько лет в лагерях.
Почему я так подробно описываю свое окружение? Хотелось показать,  кем и в каких условиях формировалось мое, уже взрослое, отношение к людям и к работе. Несколько позже я обязательно опишу тех людей, с которыми  более десяти лет делил радости и горести жизни и трудовые заботы.
Молодой специалист, брошенный в действующее производство как щенок в озеро, может выплыть, и даже очень удачно, если у него есть интерес к делу, а отсутствие опыта перекрывается работоспособностью.  Через четыре месяца работы меня вызвал к себе начальник Юго-восточного горно-химического комбината Борис Николаевич Чирков. Чирков – первый директор комбината, и, по сути, создатель отрасли по добыче и обогащению радиоактивных материалов. Я до сих пор удивляюсь, что наши историки кого угодно возводят в ранг создателей, кроме истинных. А человек  он был непростой, с богатым прошлым. Во время войны командовал дивизией. На комбинат пришел  уже в звании генерала. Время было такое, что аккуратность считалась признаком буржуазного происхождения. Бриться каждый день и надевать ежедневно свежую рубашку было “не престижно”. Но Борис Николаевич  был всегда свежевыбрит, его костюм свежевыглажен. Это производило неизгладимое впечатление на нас, молодых.
В жизни мне крупно повезло встретить и работать с тремя, с моей точки зрения, великими руководителями и созидателями. Что самое интересное – они были чем-то похожи друг на друга. Первым был Борис Николаевич Чирков. Вторым - Шараф Рашидович Рашидов – первый секретарь ЦК компартии Узбекистана, благодаря которому  отсталый  колониальный  региона СССР, каким являлся до него Узбекистан,  сделал колоссальный рывок в развитии промышленности, мелиорации, сельского хозяйства и горно-обогатительной индустрии. Сам же Шараф Рашидович был человеком очень скромным в быту и личной жизни, совершенно равнодушным к богатству. Он происходил из таджикской семьи. Обычно таджики люди не очень рослые, но Шараф Рашидович был высок и строен. Одевался по-европейски. Говорил не много, но всегда по существу, веско, четко. Считаю, что память о нем очернили люди, преследующие сиюминутные, конъюнктурные цели.
Третьим великим организатором, с которым я проработал более двадцати лет, из которых  пятнадцать лет ежедневных контактов – Виктор Николаевич Поляков, первый генеральный директор “АВТОВАЗа”. Больше всего, при первом знакомстве, меня поразило то, что при высоком, почти два метра росте, у него были очень голубые, очень умные  и молодые-молодые глаза. Впрочем, такие  глаза у него и сегодня.   
Но продолжу рассказ о первой, судьбоносной для меня, встрече с Чирковым. Он вызвал меня  к двадцати трем часам – таков был стиль работы в то время. Ровно в двадцать три ноль-ноль помощник Чиркова пригласил меня в кабинет генерала.
– “Ни пуха, ни пера”, – пожелал мне помощник.
Я был впервые в таком кабинете, по площади он занимал 60-70 метров квадратных. В конце кабинета стоял большой стол. Настольная лампа освещала рабочую часть стола, в остальном кабинет был освещен плохо, и это придавало еще большую таинственность ночному вызову. В стороне от рабочего стола генерала стоял длинный стол для проведения совещаний. Борис Николаевич указал рукой на ближайший стул: “Садись!”.  Я не чувствовал за собой никакой вины, но мандраж был, и сам факт вызова невольно заставлял нервничать. Прошло двадцать, тридцать минут, ничто не нарушало тишину, был лишь один звонок по телефону с гербом на диске. Я начал ерзать на стуле, пытаясь привлечь внимание генерала, но напрасно.  На столе  заметил папку с моим личным делом.
Наконец, отложив в сторону бумаги, с которыми он работал, Чирков поднял голову, посмотрел на меня:
– Сколько времени ты работаешь на комбинате?
– Четыре месяца и два дня.
– Так не пойдет, давай, рассказывай подробно, кто ты и что ты?
Собственно, подробно мне не о чем было рассказывать. Я рассказал, как поступил и окончил институт, как начал работать и кем, и то, что  месяц был на металлозаводе в Беговате - учился варить сталь. Он расспросил о родителях, где они и что делают. Меня хватило на все про всё минут на пятнадцать. Выслушав мои ответы, Борис Николаевич сказал:
– С завтрашнего дня ты – начальник литейного цеха, вот я подписываю приказ, смотри, не подведи меня. Если что-то очень сложное,  ответственное, то звони  в любое время. Я тебе доверяю.
Конечно, получив такую установку, можно было разделить ответственность за принятие любого решения с директором. Но за все годы работы я ни разу не позвонил, а решал все без его участия. И этим горжусь.
На  другой день я уже принимал цех со всем трудовым коллективом, кучей оборудования и большим количеством материалов. Сразу же, буквально через несколько дней, встал вопрос о вводе в строй сталеплавильной печи. Конечно, тот месяц, что я был в Беговате, помог мне в этом, но масса вопросов, которая на меня навалилась, мне была незнакома, и я, как мог, начал их разгребать.

0

7

Вообще, только по молодости и при наличии элементов авантюризма можно было браться за все это, мозги в данном случае не сработали. Говорят же, “нахальство – второе счастье”. В жизни я совершенно не нахален и не приемлю со стороны других это качество. В работе же, как потом много раз выяснялось, у меня не было никаких тормозов, и поэтому, я думаю,  все получалось.
Сразу же встали вопросы: заказать разные виды и сорта кирпича, целый перечень ферросплавов. Нужен был песок, и не просто песок, а пригодный к употреблению в литейном производстве,  глина, различные сорта чугуна в чушках, крахмал, патока и еще сотня, а то и больше  материалов. Нужно было спроектировать всяческий инструмент и оборудование.      Рук не хватало, кое-что я делал сам иногда успешно, а иногда .... 
Например. Я спроектировал ковш для ручной разливки чугуна, а когда  изготовили, то два человека его не смогли поднять. Дров, конечно, я наломал огромное количество. Браться за все это можно было только при полном отсутствии здравого смысла, и, как сейчас я понимаю, у меня его, действительно, не было. Но школа эта оказалась потрясающая.
В цехе был специалист по производству чугуна, старший мастер Липовской Александр Семенович. Он прекрасно владел формовкой, изготовлением стержней, но слабее  выплавкой чугуна. Ему было примерно сорок лет, сам из из парттысячников – людей, которых выдвинула партия из рабочих в руководители среднего звена. Грамоты Липовской был небольшой, культуры – никакой, но к работе относился  очень добросовестно.
В тридцатые годы Орджоникидзе, будучи наркомом, подарил многим выдвиженцам суконные костюмы. Такой костюм был у Александра Семеновича, и он им очень гордился. К нему все относились очень хорошо, с юмором. Он сам создавал непроизвольно  смешные моменты. Некоторые его выражения не только у  нас на заводе, но и в комбинате стали крылатыми. Например, на собрании коллектива чугунолитейного участка  критиковал своих соратников словами: “Вы что из себя жекельменов строите, обаглели, бросьте эти репики”. Одно время я коллекционировал эти выражения, но в переездах где-то утерял  блокнот с записями, и очень жалею об этом.
Вообще, Липовской  был очень колоритной фигурой, трудяга, его все уважали, несмотря на  неордирнарность. А под его началом работали так называемые “предатели”, которых родная страна унижала и оскорбляла. Липовской это понимал, но он умел находить с ними правильный тон отношений.
Александр Семенович любил свою семью – у него была жена и двое детей. Жену он патологически боялся, она была крикливой и невыдержанной женщиной. Мы, без зла, ради шутки, этим пользовались. Например, сидим в ресторанчике, обмываем очередную премию, и кто-то вдруг говорит:
– Семеныч, жена идет.
Он моментально исчезал под столом. Потом, конечно, перед ним извинялись, говорили, что ошиблись и наливали лишнюю рюмку.
Люди работали не за страх , а за совесть. По чугунолитейному производству дела пошли нормально, и мы уже обеспечивали запасными частями оборудование, задействованное на рудниках и обогатительных фабриках. У нас был построен большой модельный цех с набором оборудования, печами для сушки древесины, хорошей вентиляцией.
Мне пришлось разрабатывать модели на разные отливки. Процесс этот довольно сложен, но я его быстро освоил. Повезло, что у нас оказалось несколько грамотных модельщиков. К концу моей деятельности на должности начальника литейного цеха на нашем складе было  более десяти тысяч моделей. Заодно с моделями, мы, понемногу, делали для себя мебель. Ведь в те времена купить хорошую мебель было практически невозможно,  а для хорошего модельщика сделать приличный шкаф или кровать - детская игра.
Сложности были с началом сталеплавильного производства. Если чугунные отливки, небольшого веса, производились в сырых формах, то для стального литья формы должны были быть тщательно высушенными, окрашенными и с необходимыми каналами для выхода газов. Кроме того, сам процесс сталеварения в электродуговой печи довольно сложен. Плавка идет  за счет создания вольтовой дуги между электродами через металлическую шихту.
Пришлось обучить несколько девушек работать на пульте и поддерживать дугу в постоянном режиме. Что касается сталеваров, то я выбрал троих грамотных и физически сильных ребят 25-27 лет и организовал из них бригаду. Хотя прошло полвека, я их  хорошо помню. Это были Юра Березинкин, Иван Укрещенок, Николай Швачка. Мы научились футеровать печь, а главное – выкладывать свод печи. Если плохо выложить свод , то он может обрушиться, и – начинай все сначала.
Труд был очень ответственный - нужно было изготавливать отливки со строго определенным химсоставом. Нам хорошо помогала Нина Львовна,  создавшая прекрасную лабораторию. Не буду  вдаваться в дебри технологии, скажу только, что через два-три месяца мы все стали заправскими сталеварами и, по сути, решили проблему стального литья для комбината в целом.
Жил я в гостинице, в этой клетушке, и Соня в то время приехала ко мне в гости. Можно представить: железная односпальная кровать с металлическими ромбиками вместо панцирной сетки. Кухонная печь из кирпича, которая была как бы и столом, и один метр свободной площади. Но ничего, эти две недели оказались для меня праздником. После ее отъезда я попросил решить мою проблему с жильем и вскоре получил комнату в восемь квадратных метров в двухкомнатной квартире.
В соседях была семья из трех человек – муж, жена и ребенок. Муж работал мастером в каком-то цехе и был нормальный мужик. Его жена, – законченная стерва в классическом варианте: по утрам нечесаная, в мятом халате устраивала “разборки” с мужем.  Первым делом она заняла кухню,  не дав мне возможности поставить даже шкафчик. Но так как я был один,  это меня не очень волновало, и я на электроплитке готовил себе по старой привычке жареное мясо, фасолевый суп и другие, с моей точки зрения, деликатесы.
Городок был закрытым, снабжение продуктами - отличное. В то время я очень любил сгущенное молоко, а у нас продавали трех- или четырехкилограммовые банки.  Один раз я с чаем и хлебом съел половину трехкилограммовой банки сгущенки и после этого уже от вида этикетки меня мутило.
Конечно, жизнь была ориентирована на работу и только, на работу, но мы были молодые, энергия била через край, и я увлеченно занимался спортом. Быстро сколотили волейбольную команду, и она стала сборной Ленинабадской области, а после соревнований в Душанбе мы стали сборной Таджикистана.
На все хватало времени и сил.  Как-то после дневной смены мы группой пять-шесть человек шли домой. Среди нас  был сталевар Иван Укрещенок – высокий, сухой, очень сильный парень, не просто сильный. В это время на нашем стадионе тренировалась сборная СССР по легкой атлетике. Я предложил:
– Ребята, давайте зайдем.
Все, конечно, сразу согласились. Сидим на трибуне, а на гаревой дорожке – забеги на 400 метров. Укрещенок говорит:
– Бегать не умеют. Вот если на финише было бы две бутылки водки, я бы их всех уделал.
Я  даю деньги Саше Кочерге (это наш снабженец), и он бежит за водкой. Подхожу к тренеру и прошу разрешения, чтобы наш Иван участвовал в очередном забеге. Тренер с удовольствием разрешил, ожидая интересную ситуацию. Иван разделся, остался в семейных трусах и босиком. Дорожка гаревая, и босиком нельзя – ноги собьешь. Я снял свои носки, и он в двух парах носков вышел на дорожку.
В это время пришел Саша с бутылками, и был дан старт. Наш Иван после тяжелой восьмичасовой смены сталевара победил сразу трех мастеров спорта. Это была сенсация, и весь наш рабочий городок гордился такой победой. Спортсмены стали говорить, что они бежали не в полную силу, но факт есть факт. Тренер просил отпустить Ивана в сборную, но он был ПФЛ –1 и не имел права покидать наш городок.
Опишу вкратце еще один случай с участием Укрещенка. Он поехал в Ленинабад на танцы – это двенадцать километров от нашего городка. Там познакомился с красивой девушкой, танцевал с ней долго и увлеченно. К нему подошли двое парней и посоветовали с этой девушкой не танцевать, а уехать в свой Соцгород (так назывался наш городок). Он как человек самолюбивый, их советом пренебрег. Шпана собрала  компанию из двенадцати человек. Иван должен был быть избит и избит жестоко. Когда он вышел с танцплощадки  парни бросились на него,  мешая друг другу.  Оценив обстановку, он первых двоих уложил сразу и побежал. Группа бросилась за ним, он периодически останавливался и жестоко бил впереди бегущих. Так постепенно  из двенадцати человек осталось двое которые, остыв, прекратили преследование.
Команда литейщиков была очень дружна, ни в одном цехе на заводе не было такой спайки, как у нас. В этом,  думаю, есть лично и моя заслуга.  В дальнейшем, работая в Ташкенте и Тольятти, я первым делом старался сплотить коллектив, развить  чувство дружбы и патриотизма, взаимоуважения и взаимопомощи.
- Так и в литейном цехе даже некоторые семейные дела мы решали вместе, как говорится, сообща. Был такой случай. Я уехал в отпуск, а за меня остался некто Бадюков, бывший фронтовик, окончивший институт стали. С ним вместе приехал Геннадий Кулаков, тоже выпускник института. Гена был холостой и несколько злоупотреблял выпивкой. В мое отсутствие Бадюков обратился с рапортом к генералу Чиркову, обвиняя  Геннадия во всех смертных грехах. Чирков, узнав, что я в отпуске, написал свою резолюцию на этом рапорте: “Рафаэль, нужно Геннадия женить и остепенить”.  Мы это и сделали. У нас в лаборатории работала отличная девушка, немка, чистенькая и аккуратная. По приезду мы собрались и сосватали их. Свадьба состоялась. Лет через пятнадцать я был на комбинате и встречался с Геннадием и его женой. Он работал начальником литейного цеха, у них было двое детей-не зря мы, получается, старались.
- Однажды  ранним  утром на станцию Ленинабад-6 прибыл эшелон. Солнце еще не поднялось над горизонтом и дневная жара еще не наступила. На металлических частях вагонов  блестели капельки росы. Эшелон ждали. Вооруженная охрана с собаками  была выставлена  по всему перону. Пулеметчики взяли на прицел каждый вагон. Все делалось молча, лишь изредка слышался  собачий лай. Наконец двери вагонов раскрылись и на асфальтовую площадку стали выходить красивые, одетые в кожанные с мехом американские куртки, молодые  мужчины  кавказской внешности. Веселое выражение  их лиц быстро сменялось удивлением и даже страхом. Такая “торжественная встреча” стала для них неожиданностью. Это были бойцы “Армянского легиона”, который сражался  во Франции, в маки.  Их разоружали тут же на станции. Строили в колонны и, окружив конвоем,  уводили.   Парни, воевавшие с фашистами не жалея своей жизни, нежданно попали в наш советский лагерь.
В нашей лаборатории лаборанткой работала Дуся Голубкова, родом из Армении.  Среди легионеров она узнала парня, ее земляка,  Ашота. Они учились в одной школе, но Ашот был старше на пять лет. Они полюбили друг друга, и по нашей просьбе в лагере зарегистрировали их брак. Вскоре Дуся родила сына, а в это время Ашоту дали двадцать пять лет, непонятно за что. Начальником лагеря был майор Журкин, очень умный и хороший человек. Под нашу ответственность он отпускал Ашота, и тот жил у Дуси на квартире. Это продолжалось до смерти Сталина,  потом Ашота оправдали, и он уехал в Армению с семьей. Как дальше сложилась их судьба, я не знаю. Но трагедия сотен людей  развертывалась  у нас на глазах, и в меру своих сил мы старались сгладить эти ужасные случаи. И меня не миновала “чаша сия”, порожденная гипертрофированной коммунистической идеологией. В 1953 году я вернулся из какой-то командировки. Помню, что работы было много, оторваться от нее было совершенно невозможно. Я вернулся домой только ночью. Следующий день был выходной, и я решил прямо с утра  пофотографировать своего маленького  сына.  Мы вывели малыша на улицу, выбрали самое живописное место у дома: “ Улыбнись, малыш.  Сейчас вылетит большая и красивая птичка!” Если бы мы только знали, что ночью умер “вождь всех народов товарищ Сталин”!   Не прошло и часа, как на столе комбинатских энкаведешников оказалось письмо, клеймящее позором: “этих евреев, которые так радовались смерти вождя, что специально фотографировали ребенка в  день  его смерти и просили  улыбнуться”. Не вступись коллектив цеха, быть бы моему сыну безотцовщиной!     
В 1953 году в стране  развернулся “процесс  врачей”,лживо инспирированный с начала и до конца. Главная идея, заложенная в этот процесс спецслужбами страны по заказу Сталина и по собственной инициативе, была депортация и уничтожение евреев на территории Советского Союза, то есть, по сути, продолжение гитлеровского, фашистского геноцида. Лишь смерть Сталина остановила эту трагическую акцию.
Именно тогда, мой заместитель Бадюков и главный бухгалтер завода Ильин решили расправиться со мной. Мне было всего двадцать пять лет, и я еще не был готов к такой человеческой подлости. Очень четко представляю себе, как  Бадюков пишет на меня донос. А ведь я помогал емц в освоении литейных премудростей: учился он плохо и еле-еле окончил институт.  Правда, с правописанием и речью у него были проблемы, он говорил “калидор”, “булгахтерия”. Но ели бы только в этом дело? И в этой обстановке коммунисты нашего завода проводят отчетно-выборное партийное собрание и избирают меня секретарем парткома завода.

0

8

Никогда не забуду этого собрания в самой большой комнате заводоуправления. Поздний вечер. Усталые  люди. Их немного, около ста человек.  Такой немногочисленной парторганизация была потому, что основными работающими на заводе  являлись ПФЛ и спецвыселенцы, которые не имели права быть членами партии. Я смотрел на своих товарищей и думал: “Что со мой будет через некоторое время? Наверное,  пришла и моя очередь подтвердить пословицу - от сумы и от тюрьмы  не зарекайся”.  И вдруг слышу, как один за другим, выступают мастера, начальники участков, цехов и рекомендуют избрать меня (!!!!) парторгом завода! Я не верил своим ушам. На таком предприятии ничего не делалось без согласования с политотделом. Значит, и начальник политотдела Александр Иванович Антипов и Борис Ниолаевич Чирков заранее все решили и подготовили! Была вторая половина марта 1953 года. Весна пробуждалась не только в природе,  но  в  нашем обществе и в сердцах наших людей.     
Можно себе представить, какой резонанс это произвело в нашем городке. В руководстве комбината, его предприятий, а в комбинате работало триста тысяч человек, было несколько сотен высококвалифицированных специалистов-евреев, которые тоже чувствовали давление со стороны некоторых антисемитски настроенных группировок. Поздравили меня и все  спецвыселенцы – крымские татары, немцы, армяне и так называемые ПФЛовцы. Мы  чувствовали, что в отношении этих, ни в чем не повинных, людей тоже должно произойти что-то хорошее.
Во второй половине 1953 года начался период реабилитации.
Не знаю, в чем причина, но кроме вышеописанного, у меня еще дважды произошли неприятности с бывшим директором и главным инженером завода резинотехнических изделий в Ташкенте, где все обошлось благополучно и повторилось на “АВТОВАЗе”, где все было значительно трагичнее и закончилось не в мою пользу. Об этом я расскажу позднее. Этот эпизод был тяжким для меня и моей семьи, а люди, авторы этих провокаций спокойно живут, и нет у них никаких угрызений совести. Вероятно, и совести тоже нет.
Но попробую все же понять почему, как только я налаживал где-то дело до самобеспеченности, т.е. тяжелый организационный  период прошел, дело налажено, нужные кадры расставлены так, что требуется минимальный контроль со стороны руководителя - тут же находились очень активно желающие люди, занять, ставшую, по их мнению, спокойной, должность. И стричь “купоны”. Причем активность этих людей проявлялась не в налаживании технологических цепочек, что в конечном итоге и ведет к самообеспеченности, а в интригах и происках против того кто и создал такое привлекательное для них состояние дел. Вероятно, дело тут в генах , хромосомах и воспитании. Какие-то обстоятельства формируют  убеждения, что для достижения  конъюнктурных целей хороши все методы, даже подлые. Что быть специалистом и организатором не обязательно, можно просто вырвать у другого его детище и паразитировать на этом. А на других можно наступить и плевать на то, что с ними будет.
Итак, я стал партийным “боссом”. Работал добросовестно и много - в то время все руководители работали очень много. Все начиналось в восемь утра, в пять уходили домой, а в девять вечера снова на работу, до одиннадцати или двенадцати. Это ежедневно, кроме субботы и воскресенья. Конечно, вечерние бдения можно было иной раз пропустить, но уже сложился такой режим. Что касается партийных дел, я исполнял их аккуратно, но без энтузиазма, и через два года  попросил отставки и возвратился в цех. Собственно, будучи парторгом, я практически не расставался с цехом, так как замены мне не было. Авторитет в цехе, да и на заводе у меня был достаточно высок. Стиль поведения был такой. Утром я приходил за полчаса до начала смены и стоял в центре корпуса. Со всем здоровался, но никаких указаний или замечаний не делал, а просто стоял. Это организовывало людей, и к началу  смены все были на своих местах.
Даже сейчас, когда прошло много лет, мне снятся запахи литейного цеха. Запах горячего жидкого металла, влажной высыхающей  формовочной смеси, свежего дерева из модельного отделения. Мои дети выросли, играя металлической стружкой и звездочками из очистного барабана. С пяти лет я брал их с собой в цеха, и   они впитывали новые впечатления как маленькие веселые губки воду.
На заводе и в городе были сотни молодых специалистов, в основном из нашего института. Мы все знали друг друга, дружили и, при необходимости, помогали. Нужно сказать, что атомная промышленность в том объеме, что я описывал, то есть геология, добыча, обогащение, ремонт и восстановление техники, а также изготовление нового оборудования, делалось мальчиками и девочками возрастом  двадцать два-двадцать пять лет. Нам доверяли огромные материальные ценности, а главное – сверхсекретное и сверхответственное  производство. Например, весь руководящий состав энергетиков всего комбината, это и шахты, и заводы, был укомплектован ташкентскими специалистами. Вместе с тем, мы были взрослыми детьми и поступки совершали соответственно возрасту. Например, проводит партийно-хозяйственный актив комбината Карпов – заместитель Берии по атомным вопросам. В зале, где проходит актив,  более трехсот руководителей  подразделений комбината, по уровню от  начальника цеха и выше. Сидим с друзьями – скучно, актив идет уже пять часов. Впереди меня на стуле сидит начальник одного из наших цехов Борис Ганибаев. Я расстегиваю пояс от его плаща, и привязываю Бориса к стулу. Через некоторое время вызывают Ганибаева, чтобы  объяснил, почему его рабочие запороли боковину шаровой мельницы. Он встает и, конечно, вместе со стулом. В зале общий смех, но потом, после актива, мне говорит наш кагебист, что я мог испортить себе всю биографию, и надолго. Хорошо, что  генерал Чирков обладал чувством юмора, а то, действительно, я мог крупно погореть.
Или такой случай. После ввода в эксплуатацию одного из рудников или после очередного испытания “устройства” (имеется ввиду атомная бомба) получаем серьезную премию. Как положено, идем в наш ресторанчик обмывать это мероприятие. Нас всего четыре-пять человек, еще подошел начальник нашей милиции. Парк, где был ресторан, огорожен реечным забором высотой три метра, такого же размера и ворота. Приблизительно в час ночи мы, уходя, снимаем ворота с петель. Подходят два милиционера и просят, чтобы мы поставили ворота на место, но у нас ничего не получается. Я иду на завод, беру погрузчик и еду к парку. Там коллективно, вместе с начальником милиции ворота ставим на место. До трех часов ночи мы возились с ними. Это я все к тому,  что наряду с очень ответственной, требующей полной самоотдачи работой, мы все равно были мальчишками. Так сосуществовали в нас и взрослые ответственные дела, и мальчишеское начало.
Но главным оставалось все же ДЕЛО. Почти всюду приходилось иджти непроторенными путями. Новое оборудование, новые материалы и крайне высокая ответственность. Чего стоили нам одни импеллеры - вращающиеся узлы мешалок. Они делались из нержавеющей стали, но так как работали в крайне агрессивной среде , то выдерживали не более пяти часов.
Вместе со сталеваром Юрой Березинкиным мы разработали высоколегированную сталь, изделия из которой выдерживали не пять часов, а пятьсот. Конечно,  получили большие премии, но главное – сам факт творческой работы. Я получал профессиональные журналы и старался внедрять все новое, что находил в литературе. Мы впервые в Средней Азии внедрили стопорные ковши, магниевую лигатуру. Кроме того, на полуторатонной печи выплавляли при необходимости три тонны. Чугун  параллельно плавили в вагранке и электропечи и получали тяжеловесные нужные отливки. Внедрили печи по выплавке алюминиевого, латунного и бронзового литья.
В качестве электростанций на некоторых рудниках использовались дизели с американских подводных лодок, – как сейчас помню их названия: “Купер-Бессемер” и “Ингерсоп-Ранд”. Головки блоков и поршни этих дизелей были очень сложной конфигурации. До сих пор горжусь тем, что сумел лично разработать конструкции модельной и стержневой оснастки и освоить их отливку. Понятно, что на заводах-производителях, где сотни технологов с огромным стажем, было не так уж сложно сделать литейную оснастку на поршни и головки блоков мощнейших дизелей. А здесь, на окраине Советского Союза, в глубоком захолустье, мы с модельщиком Сергеем Штабровским разработали и изготовили модели и стержневые ящики этих уникальных изделий и наладили их качественную отливку. В то же время это считалось обыденным, обычной работой, где слово “нет” практически не имело места. Сталкиваясь впоследствии со специалистами-литейщиками, я только позднее понял, какую великую школу профессии и жизни  прошел на этом комбинате.
Воспоминания, воспоминания – они захватывают и вытаскивают из памяти совершенно неожиданные эпизоды. Как-то случилось так, что в один день все отливки  из серого чугуна лопнули и оказались отбеленными, то есть сверхтвердыми и механической обработке они не могли быть подвергнуты. Пока мы чухались и искали причину, на второй день также все ушло в брак, а это ни много, ни мало пятьдесят тонн отливок в день. Это уже ЧП серьезного масштаба. Быстро определили, что причиной явилось повышенное содержание серы, но откуда и почему, не могли понять. Тут сразу появились кагебешники и вместо того, чтобы не мешать и дать разобраться, начали нас трясти. Мы, нам казалось, проверили все, то есть чушковый чугун, стальные добавки, ферросплавы, кокс и ничего не нашли. Совершенно случайно я обратил внимание на известняк, который также применялся для наведения шлака. Что-то здорово он блестел! Оказалось, что вместо нормального известняка нам завезли крошку мрамора, в которой очень много серы. Залежи известняка тоже мы открыли. Организовали собственный карьер. Все решали сами, все, что могли, решали на месте, но когда требовалось,  везли самолетом.
По технологии обогащения на заводах имелось две нитки, из которых одна работала, а на второй производился регламентный ремонт. В цепочку входили: щековые дробилки, шаровые мельницы, фильтрпресса, всякого рода смесители и сотни насосов. Мы, по сути, заново производили все это оборудование, так как оно быстро изнашивалось и часто требовало капитального ремонта. Надо сказать, что о незапланированной остановке обогатительной фабрики - больше чем на полчаса – докладывали Берии. Это, конечно, было, как говорится, “сопряжено”.
Как-то  отлили стальную горловину мельницы – довольно тяжелую и сложную деталь. Отливку передали в мехцех на обработку. В это время получили премию и крупно ее обмыли. В два часа ночи звонок, звонит начальник отдела “К”(контрразведка): “Прошу срочно прибыть на завод”. Я лег всего час назад и после возлияний чувствовал себя не героически, но этот вызов был очень серьезный. Быстро оделся и вниз, на улицу.  Автомобиль уже стоял у подъезда. На заводе все в сборе. Все буквально – начальник завода, главный инженер, главный технолог и прочие, прочие, вплоть до....
Дело в том, что на ремонте стояла шаровая мельница, задающая весь цикл первой цепочки обогащения, и через два-три дня эта цепочка должна была войти в строй. Оказалось, что изготовленная нами горловина перекошена, и при обточке часть ее была прорезана резцом, кроме того, шпоночная канавка также наполовину была голой. Все, кто мог, набросились на меня, утверждая, что во время формовки одну из шести или семи опок сдвинули в сторону и горловина ушла в брак.
Я, конечно, не мог сразу сообразить, в чем дело, но понял одно: нужно срочно отливать новую горловину, и времени на это  нет. Пока меня все полоскали, начиная с комитетчиков, я соображал, кто мне потребуется. Через полчаса, уже почти со светлой головой,  определился в фамилиях и специальностях. Послал вызывать народ, а сам с несколькими рабочими начал подготовку к изготовлению этой горловины. Сам залез на мостовой кран и начал собирать опоки. Днем на следующий день мы уже выдали готовую отливку. За все это время во мне накопилось столько злобы, что я, не идя домой отдохнуть, пошел со своими мастерами в мехцех, где  на разметочной плите доказали, что брак сотворили не мы, а работники мехцеха. Сгоряча я последними словами поливал впрямую все руководство и службы нашего завода. Два дня  не ходил на работу, и на третий день пришла делегация во главе с главным инженером. Извинились, и попросили вернуться в цех.
Случаев было много, и, к счастью, они закончились благополучно. За все время работы на комбинате, а это более десяти лет, я не помню, чтобы репрессировали кого-либо из работников комбината.

0

9

Очень колоритной фигурой в литейном цехе был Константин Калиновский. Профессию литейщика осваивал на Ижорском заводе, но началась война, и он ушел на фронт, где  попал в плен. Скитался по концентрационным фашистским лагерям до освобождения Советской Армией. Потом – наши лагеря ПФЛ. В Ленинграде у него осталась семья –жена и дочь. Жена отказалась от приезда на комбинат, хотя мы выделили Калиновскому отдельную квартиру.
В 1953 году с репрессированных за немецкий плен сняли обвинения, и Константин решил слетать в Ленинград к семье. Но тут сним злую шутку сыграла давняя “дружба с Бахусом”. Это было осенью, период созревания винограда. Многие сами делали вино и ставили его в больших двадцатилитровых бутылях. Калиновский тоже, как и все, делал вино, и перед отъездом у него еще оставались две не выпитые бутыли. Он предпринимал все, чтобы освободить их. Прием был такой: через резиновую трубочку, лежа на кровати, с бутылью на столе, он пил до тех пор, пока рука не ослабевала держать химический зажим. Когда рука падала, зажим автоматически перекрывал трубочку. Костя старался все выпить до отъезда, но это ему практически не удалось, хотя отпил он, как в анекдоте, много.
Утром ребята-сталевары со смены повезли его в аэропорт. Самолеты летали на короткие расстояния, и маршрут звучал так: Ленинабад – Ташкент – Джусалы – Актюбинск – Пенза – Москва – Ленинград. На каждой остановке кто-то садился новый, кто-то выходил. Стоянки продолжались по полтора-два часа, и на это время пассажиры выходили в город. В самолете оставаться было нельзя, так как во время заправки горючим это запрещалось.
Самолет через полтора часа полета  прибыл в Ташкент, все пассажиры вышли,  и члены экипажа вывели Константина Калиновского. Строгостей сегодняшних не было, никто ничего не проверял и, соответственно, происшествий не ждали. Костю усадили на лавочку на привокзальной площади, где он продолжал спать.
В это время другой проходящий самолет летел через Ташкент в Ленинабад, а там где-то потеряли одного пассажира. Экипаж вышел на площадь и увидел спящего Калиновского.  Они приняли его за свою пропажу и посадили в  самолет. Через два часа Костя был в аэропорту Ленинабада, где его увидели знакомые и привезли в наш городок.. Этот эпизод целую неделю был предметом разговоров всего  комбината, включая его филиалы.
Меня все подначивали в разных ракурсах, но я вынужден был терпеть. В конце позвонил Чирков и спросил, какая разница между Ленинградом и Ленинабадом, имея в виду, что корни слов одинаковые. Я, конечно, тоже был не овечкой и сказал ему, что мы готовим курс лекций по географии и обязательно прочтем его руководству комбината. У них тоже были закидоны, которые можно было обсуждать.
Наряду с веселыми закидонами в нашей работе была масса неприятностей и трагических ситуаций. Так, пункты снабжения ближайших рудников, были расположены на левом берегу Сырдарьи, а наша центральная служба со всеми службами обеспечения материалами, оборудованием, запасными частями и продуктами питания для населения находилась на правом. Связь осуществлялась через понтонный мост, который навели военные, и время от времени меняли понтоны и настил. Понятно, что нагрузки на мост были огромные. Шел непрерывный поток  в обе стороны. Туда – материалы, назад – руда и большой поток людей. В один из весенних паводков мост разорвало, в реку упало несколько автомобилей, погибли люди. Восстанавливали мост мы вместе с военными. И главное – нужно было контролировать движение паводковых вод. Через каждые пятьсот-шестьсот метров  организовали круглосуточные контрольные пункты, соответственно, связь. Мост вновь задействовали. Самолетами привезли несколько сот метров стальных канатов и укрепляли конструкцию. К следующим паводкам мы уже готовились заранее и больше мост не рвало.
После строительства Каракумской ГЭС надобность в понтонной переправе отпала. Но я на всю жизнь запомнил мощь водной стихии.
Пришлось и не единожды прочувствовать силу и ужас от землетрясений.
Будучи студентом, мы как-то раз совершали побег с хлопка. Причиной побега послужило то, что нас, десяток человек, поместили в одном отделении какого-то совхоза, где жила одна семья, больная то ли сифилисом, то ли чем-то еще хуже. Водопровода, конечно, не было, и вода была  лишь в хаусе, из которого ее черпали и мы, и хозяева. Хаус представляет собой небольшой водоем, вырытый в глиняной породе. Вода наполняется от дождя и небольшого ручейка. Мы требовали перевода в другое отделение, но, как всегда, до нас не было никому дела. Тогда собрались, и всей группой, с вещами, пошли домой.
Хлопок мы собирали в Голодной степи, а там, на десятки километров не было селений  дорог. И вот, с вещами, а  главное, с постелями, мы шли километры и километры. Вдруг начался дождь, почва, глина сразу раскисла, идти было очень тяжело. Девочки, а их было четверо, вообще падали от усталости. Их вещи  несли мы. Вдруг увидели чайхану – радости нет предела! Сидим, поели плов,  пьем чай. И в это время началось сильнейшее, баллов в восемь, землетрясение. С потолка все сыплется, балка около двери лопнула. Я выбиваю ногой окно, и мы все выскакиваем на улицу, а дождь шпарит как из ведра. Все это продолжалось несколько секунд,  потом еще десяток толчков, но уже ослабленных. В это время во дворе чайханы появляется грузовик нашего института,  в кабине – зам. нашего декана, ответственный за хлопок. За день до этого он приезжал к нам в отделение, и мы его заставили выпить стакан сырой воды их этого хауса. Встреча была не радостной, но до Ташкента он нас довез.
Потом я видел последствия Ашхабадского землетрясения, когда погибло более ста тысяч человек, и город был полностью разрушен. Можно себе представить силу природной стихии, если обычный железнодорожный рельс был разорван и вертикально “вбит” в землю. Лишь один житель Ашхабада не получил ни одной царапины. Перед землетрясением он сильно напился и заснул на футбольном поле!
Спецвыселенцам жилось материально  неплохо, а морально, конечно, была трагедия. Особенно это касалось детей. У нас в цехе работал диспетчером по железнодорожным вопросам некто Эбуев, я не помню, к сожалению, его имени. Он был крымский татарин, большой души человек. У него было двое сыновей, Вячеслав и Ибрагим – отличные мальчишки, учились на пятерки, но в институт их не брали. Пользуясь своей должностью парторга, я упросил секретаря обкома, чтобы одного из них приняли в Ленинабадский пединститут, а второго мы смогли отправить в Ташкент, но это было исключение, а не правило. То же было с немцами из республики немцев Поволжья. Надо сказать, что в комбинате национальный климат был хороший, в этом главная заслуга генерала Чиркова. Мне бы хотелось описать еще один из ряда вон выходящий случай. После войны в семью вернулся парень, крымский татарин. На фронте он совершил какой-то героический поступок и стал Героем Советского Союза. По приезде к нам у него отобрали паспорт, и он стал спецвыселенцем. К счастью, это продолжалось всего несколько месяцев, но факт такой был.
У этого парня были мама и сестра, они жили у нас в поселке, в одной комнате в коммунальной квартире. Собралась группа ребят, не только татар, но и русских, немцев, и объявили хошар. Хошар – это коллективная помощь. Несколько дней готовили материалы, доски, делали кирпич. В воскресенье пятьдесят человек, если не больше, взялись за постройку ему дома. Во дворе поставили несколько больших котлов, в которых готовили еду. Не могу сказать точно, но за десяток дней дом был готов, отделан и посажен сад. Все старались помочь им с домашней утварью. Кто чем мог. Даже подарили сотню цыплят. Во время и после войны люди были более дружны и сочувственны, если можно так выразиться.
Шел 1950 год,  жена окончила институт и приехала к себе домой. Мы получили однокомнатную квартиру и весело и дружно зажили семейной жизнью. Все нужно было организовывать с начала. Многое мы делали сами. Купить было негде. Например, абажуры, занавески, шторы и другое. У нас появилось десяток друзей, и каждые выходные мы что-то отмечали, праздновали. Одновременно ходили на стадион, я продолжал активно играть в волейбол. Жизнь налаживалась, и мы уже  ждали первенца, что и случилось в январе 1951 года. По этому поводу каждый день я устраивал приемы, а начал с того, что через полчаса после рождения сына, в пять часов утра,  принес в роддом несколько бутылок шампанского и конфеты, и мы со сменой – врачом и двумя акушерками - хорошо это отметили. Неделю до приезда жены из роддома у нас ежедневно были “мероприятия”. В то время продавалось красное игристое шампанское, оно было очень игристым и очень красным, и потолок в комнате стал красным. Что мы только ни делали, чтобы скрыть последствия мероприятий – ничего не помогало. Мы и скребли, и белили, красные пятна все равно проступали.
Слава Богу, что вскоре после приезда моих из роддома, мы перебрались в двухкомнатную квартиру. Декретный отпуск в то время был такой: до родов – один месяц, и после родов – тоже . Надо было что-то решать, помочь нам было некому. Мы нашли домработницу – немку средних лет, звали ее Нина Георгиевна. Характер у нее был не из лучших. Готовила она плохо и мало. Я много работал, и нужна была компенсация. Я любил утром соорудить сложный бутерброд с маслом, сыром и колбасой одновременно. Она его называла:  “Русише швайне бутерброд”, то есть русский свинский бутерброд.  Но я с ней как-то ладил, хотя она все время переживала, что я много ем. Худой я был, при росте метр восемьдесят пять вес составлял семьдесят пять килограммов.
Обеспечение нашего комбината было отличным. Зарплата у меня была три тысячи двести рублей, а “Победа” стоила шестнадцать тысяч. Летом я решил купить  автомобиль, и, конечно, “Победу”. Денег у нас, как всегда, не было, мы помогали нашим родителям. Мне в ОРСе сообщили, что автомобили из Горького уже отправлены,  готовь деньги. Так как “Победа” стоила шестнадцать тысяч, то я решил занять по тысяче рублей у шестнадцати человек. Но так не получилось. Вначале я зашел к соседу Севе Ставскому и попросил тысячу на автомобиль. Он спросил:
– А сколько у тебя не хватает?
- Всех шестнадцати.
-  Сегодня мы с Зиной (женой) премию получили – шесть тысяч, бери всю!
Он был главным инженером обогатительной фабрики. Не буду подробно рассказывать, но еще двое друзей дали мне по пять тысяч, и утром я пошел на работу с полными карманами денег. Моя жена об этом не знала, так как у них поздно был педсовет, да и по машине у нас не было согласия. Утром с работы  я отправился на базу УРСа и выкупил автомобиль.  Домой к обеду я приехал уже на собственном автомобиле.
Жена спрашивает:
– Почему  у тебя такие грязные руки?
– Возился с автомобилем.
– С каким?
– С нашим.
– С каким нашим?
– Да вот, стоит под окном кухни.
Мы тогда жили на втором этаже. Соня подошла к окну и увидела автомобиль.
– Чья это машина?
– Наша, вот ключи и документы.
Конечно, это был шок. Но к машине привыкали быстро. На выходные уезжали за город, как говорится, на природу. Прелесть машины почувствовали сразу. Жарили шашлыки, варили шурпу. Природа в Азии  удивительная, особенно в горах, заснеженные вершины которых видны были с каждой улицы нашего городка.  Ветер с гор дул  всегда - до обеда в одну сторону, после обеда в противоположную. Если уйти в горы на несколько дней, можно было не брать с собой пищу. Заросли  миндаля, фундука, грецкого ореха покрывали предгорья сплошным ковром. Если подняться повыше, там уже другая ростительность. Овец пасут только на горных пастбищах и мясо их становится  душистым и вкусным. Такая пахучая трава, что вечером кружилась голова.   
Поехали в Ташкент к родным – фурор грандиозный. В то время автомобиль являлся признаком высокой обеспеченности, высокого благосостояния. Машин было мало, аварий почти не случалось. Водители друг другу помогали. Остановиться и отдохнуть можно было в любом месте, и никто тебя не потревожит. Ни бандитов, ни ханыг. Остановишься на полянке, надуешь матрац и спи, сколько хочешь. Помню такой случай: едем в Ташкент, на дороге стоит “Победа”,  хозяин возится в подкапотном пространстве. Я остановился, спрашиваю:
– Что случилось?
– Бензонасос вышел из строя.
Вынимаю из багажника бензонасос и отдаю ему безвозмездно. Вот такие были отношения. Сейчас, конечно, это может быть лишь в воспоминаниях или рекламе.
Автомобиль  изменил наш быт. Утром я Льва в садик, сам на работу. Когда появилась Ирина, то процесс видоизменился. Льва в садик, Иру в ясли, а оттуда уже их забирала Соня. Несмотря на такую занятость, хватало времени на стадион и застольные мероприятия. Кроме того, я еще проверял контрольные в техникуме, и это давало дополнительный заработок.
У нас-то все было в норме, но у родителей – неважно. Умер Сонин папа, Копель Михайлович – великий труженик , добрейшей души человек. Чтобы содержать семью и большую родню, он днем работал на пошивочной фабрике, а ночью, закрывшись в квартире, занавесив все окна,  шил, каждая копейка была на счету Я предлагал рационализировать его труд. Дело в том, что он был один из лучших закройщиков Ташкента, и очередь на пошив к нему всегда была большой. Я предложил создать бригаду из десятка хороших портных, а раскрой, примерку делать ему самому. Это тогда было ИЧП – индивидуальное частное предприятие. Но он не согласился на мой вариант, считая, что только сделав все лично, он может быть уверенным в качестве. Мне он сшил костюм, который периодически выходил из моды и опять становился модным. Но за 40 лет , ни одна пуговица не оторвалась от пиджака. А ведь я уже тогда, пятьдесят лет назад, мыслил о рыночных отношениях. Действительно, мне кажется,  всегда видел, где деньги лежат и как их заработать. Но говорят же: “Бодливой козе бог рогов не дает”, так и у меня получалось. Хотя многое из того, что я домысливал,  претворял в жизнь. К сожалению, в связи с “инвалидностью” по пятой группе (пятая графа в паспорте -  национальность), я реализовывал свои идеи, но с участием VIP-лиц и без должной помпы.
Антисемитизм мешал и бил по рукам. К большому сожалению, это явление исторически в России, в Советском Союзе внешне вроде бы затухало, а в недрах государственного аппарата процветало и  давало ростки. На самом деле, политика государства, царского и социалистического, да и демократического требует иметь внутреннего и внешнего врага. Внешний враг – это, например, Америка, так как она – самая богатая страна, а черная зависть вызывает ненависть. То же и с евреями – талантливейшая нация, которая во многом достигла вершин в связи с тем, что евреев преследовали, и, чтобы завоевать “место под солнцем”, нужно было делать все лучше других. Веками шел “искусственный” отбор. Уничтожались тысячи людей. Выживали те кто сумел приспособиться или были очень ценны для гонителей. Постепенно выработался тип людей с соответствующими генетическими склонностями  к науке, искусству, финансовой деятельности. Если бы коммунисты были действительно интернационалистами, как они декларируют,  легко и просто можно было интегрировать всю нацию в понятие “советский”, но т.к. у власти в Компартии сконцентрировались люди некультурные и ограниченные, но очень пассионарные, этого не произошло. А жаль, ведь это и есть мечта еврейского народа, а не мировое господство, как утверждают юдофобы.  Ведь евреев, как правило, ненавидят люди являющиеся импотентами в технике, науке, искусстве и т.д. Люди по-настоящему интеллигентные, интеллектуальные и порядочные не знают этого позорного чувства.  Я думаю, что эта тема без обсуждения достаточно ясна. Ниже я еще поговорю об этом.
А  жизнь на комбинате текла в нормальном русле. Успехи в личных делах соседствовали с трагедиями в серьезных масштабах. Работали мы все очень много, и ночами и днями. Слово “не могу” в обиходе не существовало. Постепенно атомное производство входило в нормальный ритм. Мы начали полностью решать потребности оборонки и мирного атома. И, конечно, все это было сопряжено с большими потерями. Так, на открывающемся руднике в поселке Майлисай, когда еще геологи не ушли, а заканчивали подготовку площадки в эксплуатацию, с гор сошла страшная снежная лавина, уничтожила один дом типа Лялькина полностью, и три четверти второго дома. Это произошло, когда все были на работе,  дома были лишь старики, матери и  дети. Погибло более ста человек,  их найти и достать мы не смогли. Лялькин домик – это жилье для геологов, и в нем тридцать три комнаты, тип общежития с двумя общими кухнями. И все это погребла лавина,  спрессованный с глыбами камней снег, который даже ломом трудно крошить.
Был ряд взрывов на шахтах из за  рудничного газа. Вообще у нас уран  извлекался из двух видов породы, это гранит и уголь. Гранит давал шахтерам страшную болезнь – силикоз, это цементация легких. На пике  болезни человек умирает от удушья. У нас производились большие работы по созданию устройств для обеспыливания забоев, и это помогало. С углем было легче, но там был газ. В общем, “хорошо, где нас нет”.
Вместе с тем жили мы полной жизнью, весело. Когда случалась свадьба у кого-то из наших друзей,  делали хорошие подарки, например, спальный или столовый гарнитуры, и вообще, деньги ценились, но это не было главным. Дружба, взаимопомощь, уважение для нас было дороже всего.
Я хотел еще сказать, через четыре-пять месяцев мы расплатились с долгами по машине, и я купил стиральную машину, тогда они только появились, и к ним относились с осторожностью. Машина была активаторного типа с валиками для отжима белья. В это время у нас гостила моя теща. Я у нее был любимый зять, и мы с большим уважением относились друг к другу. Вот я занес машину домой и объясняю своим женщинам, как она работает. Теща:
– Это все ерунда, так, как руками, машина не выстирает.
Я беру несвежие кухонные полотенца и что-то еще, крошу кусочек мыла, (тогда не было порошков),  заливаю кипятком и включаю. Через десять минут полотенца стали идеально чистыми и добро на стирку в машине было получено.
Постепенно мирная жизнь улучшалась, хотя конечно, сейчас понимаем, что очень медленно. По сути, шла холодная война, и огромные средства направлялись на военные нужды. Вся промышленность на семьдесят-восемьдесят процентов была оборонной. Наши сотрудники, я имею в виду некоторых работников комбината, ездили на испытания атомного оружия и то, что они рассказывали, с одной стороны вызывало гордость, а с другой ужас. Когда же нам показали фильм, снятый во время испытаний, то он потряс всех, кто там был. С нас брали подсписки о неразглашении государственной тайны. Честно говоря, я так и не понял, что не будем разглашать. Во время просмотра в зале было несколько женщин, одной стало так плохо что пришлось вызвать скорую помощь. Народ был раздет и разут, но радовало то, что войны нет, опять рождаются дети и какое-то движение вперед явно проявляется. Это все  касалось только городов, деревня же жила очень плохо. Колхозники не имели никаких прав и даже  паспортов. Чтобы уехать из деревни, нужны были неимоверные усилия.
Мы, я имею ввиду наш литейный цех, как никто чувствовали отголоски войны. В качестве шихты для сталеварения  нам привозили разбитые танки, пушки. Мы их резали автогеном и переплавляли на нужные отливки. Мы переплавили -  только танков, наших и немецких более сотни.
Коллектив в цехе и на заводе сложился довольно дружный. Начальник завода – Иосиф Герасимович Ромашкевич, из семьи белорусских интеллигентов. По званию он был полковник КГБ, но мы этого не чувствовали, он был достаточно умен и демократичен. Человек с невероятно развитым чувством юмора. Быстрые точные движения, острые черты лица. Начальник ОТК завода - Алексей Семенович Нудлин, очень остроумный и оригинальный мужик. Он дружил с Ромашкевичем, они вместе ездили на охоту и дружили домами – это участь маленьких городков. Нудлин был родом из евреев-врачей, его родители, отец и мать, вместе учились и вместе работали. Сам Алексей Семенович был совершенно непредсказуем и оригинален. Расскажу о нем два случая.
Его перевели с завода  в управление комбината начальником отдела новой техники. Но об этом еще никто не знал. Перед этим Нудлин забраковал три рудосортировочные машины, сделанные нашим заводом, и в связи с этим горел месячный план. На планерке Ромашкевич распекал Нудлина, тот же сидел, улыбался и держал руку в кармане.
– Чему вы улыбаетесь? – спросил Ромашкевич. – И выньте руку из кармана.
Нудлин в ответ:
– Руку в кармане я держу с фигой в вашу сторону, а улыбаюсь, потому, что вы теперь  мне уже не начальник, – и вытаскивает приказ по комбинату.
Мы все сразу затребовали обмыть этот приказ, что и сделали вечером.
Или второй эпизод. У Нудлина произошел инфаркт,  он лежит в больнице уже четыре дня. Заходит врач и видит, что Алексей Семенович сидит, курит и читает газету. Врач возмутился, потребовал немедленно прекратить курить и лечь в постель, на что Алексей Семенович сказал и тот ему вполне поверил : “ Будете ругать – уйду.”
В этот период у нас очень нелепо погиб главный механик комбината Владимир Плотников, наш общий приятель и большая умница. Семейная жизнь у него сложилась так, что жена с сыном не захотела уезжать из Москвы. Володя, два года пожив холостяцкой жизнью, сошелся с очень хорошей и очень красивой женщиной, Любой. У них родилась дочь,  мы все дружили с ними. И вдруг эта нелепая смерть. У них был гражданский брак,  первая жена сразу же прилетела и стала требовать все. Что могли, вплоть до библиотеки, мы, друзья, спрятали. К сожалению, большая сумма денег, бывшая у него в сейфе, досталась первой жене.
Хорошо, что, по нашему общему настоянию, Люба окончила ведомственный техникум и смогла работать в дирекции комбината, а до этого у нее было музыкальное образование.
Чтобы быстро решать жилищную проблему, руководство комбината организовало дешевую поставку строительных материалов. Дома строились из глиносаманного кирпича. Этот кирпич очень теплый и не перегревается от солнца. В это время мои папа и мама решают перебраться к нам, и мы покупаем недостроенный домик в индивидуальном поселке. К этому времени там уже было несколько сот домов, и развитая инфраструктура: проведен  водопровод, электричество, сделаны дороги. Надо отметить, что весь наш земельный  надел, я имею в виду надел комбината, был на бывшем дне моря. Дороги строились быстро и надежно.
Родительский дом мы быстро достроили, и они переехали к нам в Чкаловск. Я уже говорил, что только при нас городок трижды менял названия. Вначале Ленинабад-6, затем  Исписарский сельсовет, потом город Чкаловск, и все это  без передвижки домов и заводов.
У нас в цехе был прекрасный конструктор Юдаков, – он мог все. Если бы сказали: “Сконструируй самолет”, он бы рассчитал и сделал. У него был один недостаток – периодические запои и следующая за ними дикая депрессия. Он меня учил: “Если не хочешь стать алкашом, то никогда не опохмеляйся.” Я этот тезис пронес через всю жизнь. К сожалению, Юдаков в состоянии депрессии повесился. Не хочу быть ханжой, но многим выпивка противопоказана. Вспоминаю, когда меня избрали секретарем парторганизации, то приблизительно через пару недель мне в воскресенье позвонила жена начальника отдела труда нашего завода Колобанова. Она сказала, что муж напился, ломает мебель, выгнал ее с двумя детьми и грозится. Мы все жили рядом, и я вместо стадиона побежал  к Колобановым. Он был неплохой человек и по трезвости даже хороший. Но водка меняет человека, и я увидел плюгавого, но наглого мужика. Первым делом  дал ему по морде, и он сразу успокоился.
Я впервые столкнулся с так называемой “бытовухой”, и на второй день мы исключили его из партии по моему настоянию. Прошел месяц,  наше решение рассматривал политотдел, который был на правах райкома.
На заседание Колобанов пришел с женой, и она сказала, что ничего особенного не было, и что я превысил власть и избил ее муженька. На политотделе ему записали замечание, а мне посоветовали не торопиться с “оргвыводами”. Это был для меня первый урок: не лезь в чужую семью, там потемки. Мудрость дается через опыт. Потом  много раз приходилось участвовать в разрешении семейных ссор, и опыт семьи Колобановых всегда для меня являлся отправным.
... Электроцех на нашем заводе оказался проходным, то есть начальники  там менялись каждые в два-три года. Первым начальником был Юра Прокофьев, очень талантливый парень, работать мы начали одновременно, но через два-три года он, написав несколько статей в отраслевой журнал, уехал учиться в аспирантуру и к тридцати пяти годам стал доктором наук. Вторым начальником электроцеха был Женя Золотухин, его мы женили на девочке, которая была заведующей аптекой, и они вскоре уехали на один из рудников, где Женя стал главным энергетиком. Третьим начальником стала Саша Суровцева, очень миловидная энергичная дама. Муж у нее был юристом  и очень ревновал свою подругу.  Вероятно, причины  имелись. У Суровцевых росли две девочки, и с младшей дочерью Саша поехала на курорт отдыхать. Девочке было три года, и по приезду домой она говорила, что мама ее бросала одну, а сама уходила гулять. Вскоре Суровцеву избрали парторгом завода.
Война внесла коррективы в жизнь нескольких поколений, и на Ленинабадской площадке сошлись люди из различных республик, различного интеллектуального уровня, различных взглядов на жизнь.
Например, главный инженер завода Кузьмичев, выходец из российской дворянской семьи, грамотный специалист, но бесхарактерный пьяница, и все это он списывал на  революционные издержки.
Олег Попов, заместитель главного технолога – москвич старой формации  из старинной русской интеллигенции. Его дядя был крупнейший знаток Пушкина. Мне помнится, что фамилия его дяди – Новиков.
Ефремов Николай, начальник участка, в который входила разливка чугуна и обрубка чугунных изделий. Выходец из семьи уральских металлургов. Очень собранный, ответственный человек. Он много не говорил, но умел слушать и исполнять блестяще. Тоже ведь был ПФЛ – бедная наша Родина!
Этот список можно  продолжать. Наш завод из ремонтного предприятия превратился в завод по производству горно-шахтного и обогатительного оборудования. Наряду со сталью и чугуном мы в   большом количестве делали отливки из алюминиевых сплавов, бронзы, латуни и даже свинца. Из свинца  отливали экраны рудосортировочных машин. Квалификацию мы все получали высочайшую, так как все делали сами и спросить или перепоручить просто было некому. По стране развивались предприятия нашего профиля, и к нам зачастили за опытом. Наш цех являлся универсальным и заводообразующим, и пришло время, когда мы, уже своих специалистов командировали на другие предприятия нашей отрасли, где вводили новые мощности.
Жизнь продолжалась. Мы все лучше обосновывались в городке и в конце концов получили прекрасный коттедж с большим участком земли в десять соток. На этом участке было все, что растет в Средней Азии. Виноград, которого мы снимали до полтонны. Вишни, яблони, груши, инжир,  очень много малины и клубники нескольких сортов. Помню все как будто это было вчера. Помню даже расположение грядок и деревьев в саду. Справа от входа в дом шла дорожка через весь участок до самого гаража и курятника. Да, да, именно так, держали кур! Справа от дорожки заросли малины и смородины куда мы периодически выпускали детей “попастись”. Слева - клубничные грядки и фруктовые деревья. У ворот стоит знаменитый тополь с которого не слезал мой сын целыми днями и из ветвей которого он мастерил луки и стрелы. У правой стены дома беседка увитая сладчайшим в мире виноградом “дамские пальчики”.  Я мало занимался сельским хозяйством в связи с большой занятостью, и вся нагрузка легла на плечи жены. Как она все успевала,  до сих пор непонятно. Учебная нагрузка, занятия в техникуме, двое детей, муж, сад и огород, кроме того, нужно было всех обшить, ведь в продаже не было никаких промтоваров. Как-то Соня решила сшить мне рубашку, день был выходной, утром она сняла мерку. Я ушел на работу, а к нам зашла соседка. Она видела, как Соня сняла мерку и стала кроить. Я приехал на обед, соседка еще сидела у нас, а Соня уже сделала мне примерку. Вечером рубашка была готова, а женщина все сидела у нас. Она была хорошим человеком, но дома ей было скучно, так как муж все время пропадал на работе, а дети, уже взрослые, учились, у них свои заботы.
Жизнь была очень напряженной, но мы находили время для веселья, шуток и застолий. Помню, как, идя с работы, мы, то есть я и Коля Липчак – наш начальник ОТК, позже начальник завода, мой ровесник, решили купить ему прюнелевые туфли. Эти туфли имели брезентовый верх и их чистили зубным порошком. Туфли мы купили, они стоили пять рублей. Мы решили, что нужно их хорошо обмыть,  и сделали это, прихватив еще пару друзей. Решили, что этого недостаточно и зашли ко мне и выпили еще несколько литров вина. Потом сделали несколько визитов, и компания увеличилась. Часам к двенадцати ночи  решили, что хватит, и вдруг обнаружилось, что туфли, которые явились причиной застолья, пропали, мы их где-то потеряли. Искали целый час и не нашли. Прошел год, у нас на открытой террасе стоял сундук с каким-то барахлом. Весной мы отодвинули сундук, чтобы произвести уборку, и обнаружили эти пропавшие туфли. Я немедленно оповестил всех участников и даже неучастников, и весь городок был свидетелем повторного, грандиозного обмывания туфель. Конечно, это было совсем несерьезно, но в этом был какой-то смысл, какой-то кайф. Вероятно так сбрасывалось постоянное состояние стресса в котором мы находились. Наряду с серьезнейшей производственной деятельностью, мы проводили большую шефскую и партийную работу. Сегодня все, что касается деятельности компартии бичуется. В действительности партия проводила большую созидательную работу. Конечно, репрессии, тоталитарный режим – страшные язвы общества и не имеют права на существование. Но идеи организованности, умение мобилизовать нацию (народ) на большие дела, умение организовать идеологическую работу не следует отбрасывать. Прошло пятнадцать лет, и главный персонаж этой истории Николай Липчак стал   директором завода. Он вырос, выросло и его самомнение. Бывает, что человека жизнь ставит на более и более высокие должности, а он остается таким же, как был, и это ценно. Бывает и по-другому. Я  пригласил Николая посетить АВТОВАЗ и кое-что  взять на “вооружение”,  взять то, безусловно, есть что. Но он сказал, что его предприятию это не требуется. Ему виднее.
У нас должен был появиться второй ребенок, мы взрослели.
После смерти И. В. Сталина обстановка постепенно менялась в лучшую сторону. Вначале всех, кто был по 58 статье (враг народа) реабилитировали. Многие уехали в родные места. Затем практически освободили от ярлыков тех, кто был на учете по проверочно-фильтровальному лагерю (ПФЛ). Из этой категории многие остались, так как была хорошо оплачиваемая работа, хорошее жилье, у многих  семьи - или приехали или образовались новые.

0

10

Началось раскрепощение так называемых спецвыселенцев. Делалось это, правда, нечестно. С них сняли клеймо, но возвращаться в родные места не разрешили. Наоборот, например, в Крым, на места бывших поселений крымских татар переселили людей с Украины. Практически, этот  факт создавал в дальнейшем серьезные осложнения в межнациональных отношениях.
На комбинате произошла смена руководителя, вместо Бориса Николаевича Чиркова приехал Дмитрий Терентьевич Десятников. Весь коллектив  очень переживал по поводу отъезда  Чиркова, все его очень любили, он не делал подлостей, уважал людей и, по возможности, помогал.
Десятников был не новичок в горнодобывающей промышленности, последнее место работы перед комбинатом – начальник Главзолото СССР. Нам повезло, он тоже был достаточно демократичен, прост и трудяга. Мне запомнился  эпизод, который он мне рассказал при поездке в командировку в Душанбе (Сталинабад). Этот рассказ был о методах работы старого правительства, когда сажали в тюрьму буквально за все. Однажды, Главзолото не выполнило план по добыче металла, а курировал в то время эту отрасль Лазарь Моисеевич Каганович очень сильная личность. Перед этим Каганович был наркомом путей сообщения, и, надо отдать ему должное,  наладил работу железнодорожного транспорта и много сделал для улучшения условий жизни железнодорожников. Итак, Главзолото завалило план по объективным причинам, и  только начало перекрывать отставание, как в это время Каганович вызвал Десятникова “на ковер”. Представляю эту картину – двухметровый, атлетического сложения Десятников, и маленький Каганович. Много раз замечал, что у маленьких людей антагонизм к высоким и крепким людям. В то время это было очень страшно, можно было из такого кабинета прямо попасть в подвалы НКВД. Вызвали Десятникова на двадцать один час, а в кабинет к Кагановичу он попал только в час ночи. Каганович внимательно  посмотрел на него и предложил все подробно рассказать. Десятников в течение получаса все рассказал и ответил на все вопросы. Лазарь Моисеевич начал проводить с ним “воспитательную” работу, накаляя  атмосферу. Десятников дома уже собрал мешок со “шмотками” и сухарями и думал: “Ну, все”. В это время Каганович замолчал, а потом сказал:
– Не знаю, что с тобой делать, напишу я на тебя в стенгазету.
Конечно, от сердца отлегло, но это запомнилось на всю жизнь.
Десятников поселился в коттедже Чиркова, дети пошли учиться в школу и техникум.
Интересным был такой факт. На партийно-хозяйственном активе один из рабочих сказал Десятникову:
– У вас вокруг дома такой высокий забор.  Это что же - вы отделяетесь от нас?
На что Десятников ответил:
– Этот высокий забор сделали для одного деятеля, теперь же вы хотите, чтобы другой деятель все это поломал. А потом вы скажете: “Было у нас два дурака: Чирков и Десятников – один построил забор, а другой поломал”. Так что оставим так, как оно есть.
За время работы Десятникова у нас было два визита большого руководства. Приезжал лично Берия, с ним двести телохранителей. Самого Берия я не видел, а его телохранители сумели выпить все, что было в ресторане и в магазинах. Пили они круглосуточно, вероятно, это был узаконенный распорядок.
Потом у нас был Климент Ефремович Ворошилов – в то время он уже  выживший из ума, но работавший председателем Президиума Верховного Совета СССР. Единственное, что я запомнил,  правую руку он держал согнутой для рукопожатия. Жалкое зрелище.
... Мы ждали второго ребенка, и если с первым я не мог себя организовать, когда требовалось  отправить жену в роддом, то со вторым все было цивилизовано. Во дворе стоял, готовый к “броску”, автомобиль, мы уже были опытные родители. Итак, после ноябрьских праздников, у нас появилась дочь – Ирина.  Лев, которому было тогда 5 лет сразу    сказал: “ Вы  зачем положили ее на мою кроватку? Вот вы уйдете на работу , а я ее выкину.” Зная его твердый характер, мы боялись, что он выполнит свое намерение и даже хотели дежурить около малышки поочередно. Но через несколько дней он ее уже залюбил, и все стало на место. Я уже говорил раньше, что декретный отпуск у нас был месяц до родов и месяц – после родов. Мы взяли домработницу, девушку, приехавшую из России, звали ее Ида. Она была очень общительная, трудолюбивая и сразу стала у нас членом семьи. Меня за глаза она называла “шкиблай”, что означало на ее языке – страшно худой. Действительно, я много ел, но “не в коня корм”: я много работал, занимался спортом и мало спал. Прожила она у нас около года и пошла работать на завод.
Жизнь  была заполнена до отказа. Подъем в шесть утра, в семь я вез детей, одну – в ясли, второго – в садик. Там нужно было их переодеть, смерить температуру. Но это были мои обязанности. Сонечка, в основном, их забирала, но иногда это делал я. Нужно было еще сготовить и накормить всю эту команду, включая меня. Нужно было убраться, постирать, починить и прочее, прочее. Кроме этого была работа в техникуме при двойной нагрузке.
Мы еще куда-то ходили, в кино или на мероприятия. Единственно, нас выручала тетя Поля – это святая женщина, работала у меня в цехе уборщицей, и, когда у нас был цейтнот, она приходила на помощь. У тети Поли было двое детей, дочь и сын, мы помогли дать им образование в нашем техникуме.
В этот период в нашем городке произошло ЧП. Крайне неожиданное. Было принято решение руководством комбината – для улучшения условий жизни работников построить сто двухквартирных коттеджей. Коттеджи построили быстро, и должны были уже их заселять, но у нас работал главным по технике безопасности Александр Быховский, впоследствии он стал академиком и главным специалистом Советского Союза по этим вопросам.
Перед заселением Саша послал дозиметристов проверить обстановку радиационную в этих домах. И что оказалось – все сто домов  имели недопустимый повышенный радиационный фон. Причиной  послужило то, что в фундаменты домов в качестве бутового камня заложили пустую породу. Пустая она была для извлечения, а для жизни вредная. Пришлось вскрывать все фундаменты этой сотни домов и делать бариевую защиту. После этой неудачи стали проверять всю индивидуальную застройку, и у многих  домов вскрывали и защищали фундаменты.
До сих пор не могу понять, как мы, живя в полутора-двух километрах от террикона отработанной породы, не набрались радиации сверх всяких норм. А перерабатывалось огромное количество руды. Эшелоны шли круглые сутки. Из ГДР, Чехословакии и с сотни наших рудников. Для транспортировки концентрата мы делали специальные бронированные контейнеры емкостью триста тридцать литров. Эти контейнеры бронировали и отправляли дальше.
Государство вкладывало гигантские средства в развитие “урановой” отрасли. Любые наши запросы мгновенно решались, все было направлено на военные нужды. Не успели залечить раны от одной войны, как организовали вторую, но уже “холодную” войну. Эта война требовала гигантского напряжения и неимоверных расходов. Народ, нужды народа никого не волновали. Произносились общие декларации, а у людей ничего не менялось. Сейчас стало известно, что восемьдесят процентов бюджета страны уходило на необъявленную войну.
По библии, Моисей водил свой народ сорок лет по пустыне. Пустыню можно было преодолеть за пару недель. Но Моисею понадобилось сорок лет, чтобы искоренить из своего народа дух рабства. Вероятно, нам тоже требуется наш Моисей, чтобы искоренить из нас дух страха и рабства. Обратите внимание, мы все время ждем, когда нам кинут кость, за которую будем драться, или когда придет барин и нас рассудит. Сталин и коммунисты приучили нас не поднимать головы и не возражать властям. Иначе – нет человека и нет проблемы. Нас оболванивают с нашего согласия, и мы только потом  начинали понимать, что сделали глупость. Я твердо убежден в справедливости исторического пути. Чему быть тому не миновать. Прогресс в нашей стране неизбежен, но мы то живем в “эпоху перемен”! Много пены появится и сойдет в небытие пока из нашего народа выйдет “дух раба”. В Европе и Америке, демократические страны шли к тому, что они имеют, десятки и сотни лет. Сколько потребуется нам этих лет?  Кто переживет это время?
Итак, цех работал нормально, вопросы, в принципе, решались автоматически, а Меня направили в командировку в Сталинабад (Душанбе) с самыми широкими полномочиями - для создания там базы оборудования, с последующей передачей ее Минцветмету.
Командировка продолжалась целый месяц, и я многое успел сделать. Будучи в столице Таджикистана,  познакомился с первым секретарем ЦК республики. Работал я в тесном контакте с Госпланом республики, председателем был Олеша Александр Давидович – очень грамотный и умный человек. Я ездил с ним в Курган-Тюбе и Джиликуль, (где были в двадцатых годах мои родители). Таджикистан – это, главное, горы. Мы с Олешей по великому Памирскому тракту ездили в Хорог,  центр Горно-Бадахшанской области, высота расположения города – более трех тысяч метров.
Исторически Горный Бадахшан являлся одним из районов, где легионы Александра Македонского прошли в своем походе в Индию. По преданию, один из легионов, в котором собрали раненых, больных, остался на временную стоянку в Горном Бадахшане. Временная стоянка оказалась стоянкой навсегда. Интересно, что внешне таджики из этого региона не имеют ярко выраженных азиатских черт. Много рыжих, голубоглазых. Узких глаз я вообще не видел. Внешность явно с наличием европейских черт. Горные таджички – очень красивые женщины, стройные и резко отличаются от женщин других областей Таджикистана. Еще хочу сказать, что Памирский тракт – это тракт дружбы. Там всегда тебе помогут. Если нет денег, все равно накормят, дадут возможность отдохнуть и отремонтироваться.
Очень интересная история о которой рассказал мне Олеша, произошла здесь в 1953-55х годах.
С гор в долину спустился бывший белогвардейский офицер. В Гражданскую он не захотел воевать со своим народом и ушел в горы. Там он женился, взял в жены таджичку с Горного Бадахшана и вел в горах натуральное хозяйство. Места там дикие, людьми не освоенные. Что-то он закупал в кишлаках, или по его заказам в Душанбе. С двадцатых годов у него появилось двенадцать детей, они разводили коней, овец. И со  всем этим он явился в Душанбе. Детей  выучил грамоте и другим наукам сам. Семья была очень красивая.
К концу пятидесятых годов я стал чувствовать неудовлетворенность в своей работе. Все было настолько рутинно, что работа уже не радовала. К этому времени мои родители переехали в Ташкент,  там же жила Сонина мама с братом. Туда решили перебраться и мы. Была еще одна, очень важная причина, Лев страдал бесконечными простудами и воспалением среднего уха. Виноваты были горные ветры, которые дули у нас почти непрерывно.
Конечно, трогаться с насиженного места не хотелось. Появлялось масса проблем, главные из которых – хорошая работа, жилье, транспорт и миллион всяческих других вопросов.  Говорят же, что два переезда и один пожар – это одно и то же. Но мы решились. Будучи в Ташкенте, я обратился в горком партии и мне сразу же предложили работу – главным металлургом Ташкентского экскаваторного завода с предоставлением квартиры в течение полугода. Мы посоветовались и согласились.

Снова Ташкент.
Снова Ташкент - город моего детства, студенческой юности. Самый прекрасный город  на свете. Город -  сад, город - цветочная клумба. Улицы   украшенные акациями, каштанами, пирамидальными тополями. Дворики, заросшие персиковыми и абрикосовыми деревьями. Рынки, на которых есть все! Где все можно пробовать и не  щепоткой, а горстями. Пришел голодным - уйдешь сытым! Если ты не торгуешься и  сразу соглашаешься на предложенную цену,  продавец обижается.  Город,  где люди живут не  домами , а дворами и все соседи  знают друг  о  друге все и даже немножечко больше чем все. По вечерам на всех улицах  запах роз и влажного асфальта. 
Ташкентский экскаваторный завод расположен  в очень  красивом районе  города на Новомосковской улице, недалеко от Греческого городка. В этом городке жили греки - политэмигранты,  бежавшие из Греции в период “черных полковников”. На экскаваторном было два литейных цеха, из которых один – цех стального литья для производства тяжелых отливок, а второй – цех точного литья. Для меня все это было очень просто, и за пару недель я вошел в курс работы литейных цехов. Что касается самого отдела главного металлурга, то я был потрясен. Сорок человек делали то, что я делал один. Вместо введения усадочных линеек и упрощенного конструирования моделей и ящиков для стержней, все было заумно-заморочено. Когда  ознакомился с отделами главного металлурга на других заводах, увидел то же самое. Я понимаю такое для крупносерийного или массового производства, но для мелких серий это была распущенность, увеличение себестоимости и прочее, прочее. В большом сталелитейном цехе стояли две пятитонные дуговые печи, на которых бригады сталеваров варили по одной плавке в смену, то есть за семь-восемь часов. По нормам плавку нужно делать за три часа.
Через месяц работы я собрал руководителей цеха и всех сталеваров на совещание.  Сказал, что это не работа, а ограбление государства, и что нужно делать по две плавки в смену и закрыть всю потребность республики в стальном литье.
Шуму было много,  в конце концов, один из сталеваров выступил и заявил, что если я такой умный, то сам должен показать, как сварить эти две плавки. Его поддержал начальник участка. Собрание закончилось и все разошлись. На следующий день я выписал себе спецодежду сталевара, шляпа и очки у меня были свои. Внимательно изучил работу пультовщиц и выбрал себе наиболее расторопных. То же  проделал с подручными сталеваров. Подобрал хорошую шихту и в один из дней вышел с бригадой в ночь. Двух сталеваров  отпустил. В общем, за восемь часов  сварил две плавки на одной печи, залил все готовые формы и загрузил печь на третью плавку. Пошел, помылся в душе, никому ничего не сказал и ушел домой. Директор знал, что я готовлю эту операцию, но результат превзошел все ожидания. В этот день завод нормально не работал, везде, во всех отделах и цехах обсуждали эту операцию, и я стал “народным героем” экскаваторного завода. После ночной операции сталевары стали со мной “на вы” и все, что я рекомендовал, исполнялось без всяких обсуждений. Вот что значит личный пример.
Я уже ранее говорил, что второй сталелитейный  был цехом точного литья, в котором мы использовали технологию литья по выплавляемым моделям и литье в корковые формы. На этом поприще,  вместе с институтом химии Академии наук Узбекистана,  внедрили корковое литье на основе фурфурольных смол. Была одна особенность  – требовалось по технологии большое количество спирта,  в месяц одна -  две тонны. Применяли мы этиловый спирт, так как боялись, что кто-то может выпить и погибнуть. Я стал “королем” на заводе и у своих друзей. Изготовление корок с помощью фурфурольных смол мы запатентовали и дали большую информацию в специализированную литературу. Мне неизвестна дальнейшая судьба этого изобретения. Но спирт являлся большим аргументом в деловых вопросах. Например, коммерческий директор завода Алексей Доманский  не выезжал в командировку без канистры спирта.
В металлургическом производстве на узбекских заводах было двенадцать главных металлургов, из нас шесть человек были из одного выпуска. Так сложилось, что по жизни шли рядом.
Ташкентский эскаваторный связан для меня с двумя удачно совершенными “революциями”. Которые позволили зримо оценить роль и значение организаторского импульса. Особенно если добавить сюда фантазии, найти какое-то  нестандартное решение. Первую “революцию” я про себя  называю женской.
Дело в том, что рабочие и служащие экскаваторного завода жили в городке, который образовался вокруг завода. Было два десятка многоэтажных домов, и масса частных построек. Все жили как бы на заводе. Так как все жили рядом, то и на работу приходили в домашней одежде, плохо причесанные, без макияжа и зачастую в домашних тапочках. О себе скажу, что  всегда старался быть  чисто выбритым и хорошо одетым, сказывалась школа Чиркова.
Так как в отделе главного металлурга было около сорока женщин и всего двое мужчин, то я собрал женское совещание, попросив мужчин удалиться. Нужно еще отметить, что возраст работниц отдела был от двадцати лет до сорока, и практически более половины замужних. Я попросил их посмотреть друг на друга, и спросил, где они находятся и почему так некрасиво выглядят, где их женская прелесть. Почему у нас большой брак при отливке деталей? Это и от того, что они никого не вдохновляют. Двадцать минут я, не повторяясь, читал им мораль. Конечно, это было жестоко может и не этично, но эффект превзошел все ожидания.
На другой день утром мне звонит начальник сталелитейного цеха Миша Новиков и говорит, что его жена Шура (очень миленькая женщина) задержится на час, так как гладит второе платье, потому  что одно она нечаянно прожгла. Что тут было, не отдел главного металлурга, а конкурс красоты. Многие из  заводских отделов приходили просто посмотреть. Через пару недель весь женский состав экскаваторного завода мог претендовать на звание самого красивого коллектива города.
Другая одна история связана с  проведением партийной “революции”.
В 1963 году после всех моих выступлений меня, по настоянию райкома партии Куйбышевского района, избирают секретарем парткома экскаваторного завода. Несмотря на все мои протесты.  Проведение партийных собраний, заседаний парткома, участие в районных и городских конференциях меня больше раздражало, чем мобилизовывало на “подвиги”. Я решил, что нужно что-то сделать, чтобы всколыхнуть  этот общий застой под  лозунг “одобрям –с”.
Экскаваторы, которые делал Ташкентский завод, были достаточно уникальны, они имели самое низкое удельное давление на грунт из всех моделей мирового производства . Это достигалось за счет “лыж”, которые наваривались на траки. Наш экскаватор был так называемый – болотный. Кстати, большую партию этих машин мы поставили на Кубу, так как там много заболоченных мест.
Трудоемкость изготовления  одного экскаватора составляла около семи тысяч часов, и, с моей точки зрения, раза в два превышала допустимую. Тогда-то и родилась программа которую я назвал “Инженерный час”. Идея была в том, чтобы каждый, кто мог и соображал, давал предложения и при возможности внедрял элементы снижения трудоемкости экскаватора. Была изготовлена стена со всеми фамилиями всех инженеров завода, а также свободный стенд для записей вклада в уменьшение трудоемкости со стороны рабочих, служащих. За каждые тридцать минут экономии трудозатрат  напротив фамилии автора рисовалась одна звездочка, если экономия – час, то две  звездочки.
“Инженерный час” с моей легкой руки стал самым популярным партийным знаменем. Вначале секретарь Куйбышевского райкома партии Анна Ивановна Бродова увидела у нас на заводе огромные доски с фамилиями инженерно-технических работников. Подробно расспросила меня, что и как. Я впервые увидел восторг в глазах нашего секретаря райкома.  Анна Ивановна была очень суровым человеком, и бескорыстным коммунистом и, вместе с тем симпатичной женщиной. В то время еще такие встречались. Ее знала вся коммунистическая верхушка республики. Одно время она возглавляла идеологический отдел ЦК КПСС Узбекистана.  Ко мне Анна Ивановна относилась с большой теплотой, она в пример ставила мою работу главным металлургом, и особенно ей нравилось, как я воспитал своих сталеваров.
Буквально на следующий  день Бродова собрала внеочередное бюро райкома и заставила меня сделать большое сообщение.
Вообще, это бюро мне запомнилось и тем, что я вынужден был приехать с дочкой, взяв ее из детского сада. Жили мы тогда в другом конце города, в районе Чиланзар,  это пятнадцать, а то и больше километров от завода, и я каждый день возил дочь в садик. Жена в это время уже преподавала в политехническом институте, времени свободного у нее не было вообще, к тому же эти расстояния быстро без машины невозможно  преодолеть.
А мы уже купили Волгу М-21, и я ездил на ней на работу. Когда я вечером задерживался по партийным делам, то дочь Иришка ночевала в садике, в круглосуточной группе. Но в этот день он был закрыт. Поэтому  Иришка активно “участвовала” в заседании бюро райкома, и было решено, что на другой день на заводе в парткоме я проведу семинар с партийным активом района.
После этого заседания в десять вечера я поехал домой, а Иришка сладко спала на заднем сиденье. Усталость охватила меня, но мозг машинально прокручивал варианты возможных вопросов и ответов, решений и постановлений. Вдруг я увидел, что милиционер-гаишник показывает мне полосатым жезлом, приказывает остановиться и подходит к машине. “Вы ко мне по какому вопросу?” - спросил я его; перестроиться с партийного лада на общежитейский  в тот момент был не в силах.   
Он был так ошарашен, что сказал: “Езжайте, езжайте”.
В этот период моя жизнь превратилась в бедлам. После партийного актива районного масштаба  меня немедленно пригласили к первому секретарю горкома партии Каюму Муртазаеву. Муртазаев был сильной личностью - очень волевым, жестким и целеустремленным.  Умел до конца доводить поставленную перед собой задачу. В республике  его уважали и побаивались.
Ташкент в это время уже был городом миллионником,  война и умное руководство республики серьезно развили промышленность. Можно привести в пример десяток заводов, которые имели союзное значение. Это огромный авиационный завод имени Чкалова, где работало пятьдесят тысяч человек. Средазирводсовхозстрой - это более двухсот тысяч человек,  организация создавшая всю ирригационную систему  не только Узбекистана, а всех республик Средней Азии. Работу ее можно понять, если знаешь, что  вода в Средней Азии – это жизнь. Если есть вода, то воткни палку, и вырастет дерево. Когда-то Голодная степь, где ничего не росло и были только песчаные бури, стала оазисом, появились тысячи гектаров хлопчатника, десятки колхозов и совхозов, сады, и все, что дает вода, в том числе и рыба.
Огромный завод “Ташсельмаш” делал круглосуточно хлопкоуборочные комбайны. “Таштекстильмаш” обеспечивал всю промышленность Советского Союза текстильным оборудованием.  В Ташкенте того времени можно назвать и другие мощные предприятия: это  Текстилькомбинат,  Узбексельмаш,  Ламповый завод. Поэтому секретарь горкома партии  Каюм Муртазаев и поручил мне подготовить обстоятельный доклад, а также вместе с одним из секретарей горкома написать проект решения. Все узбекские и русские газеты начали мощную кампанию по внедрению “Инженерного часа” на других предприятиях Ташкента. Не успел я отстреляться в городе, как за меня взялся обком КПСС. Задачи ставились те же самые, но в силу своего дурацкого характера, я не умел повторять одно и то же и все время мучился проблемой, – что же еще сказать.
Буквально через неделю-другую меня вызвал к себе Шараф Рашидович Рашидов. Это был еще один поворот в судьбе. Я лично столкнулся со вторым великим деятелем в своей жизни. Не знаю,  диктует ли конъюнктура сегодня, но я думаю, что эпопея с обливанием грязью этого человека с участием следователей Гдляна и Иванова стала трагедией узбекского народа и республики Узбекистан.
Позже, уже работая на “АВТОВАЗе”, я глубже узнал Шарафа Рашидовича и был восхищен этим государственным человеком.
Шараф Рашидович дал указание выпустить альбом и брошюру по “Инженерному  часу”. Мне он сказал, что в Узбекистане я парторг номер один. Все было очень лестно, но я уже стал бояться этой популярности, тем более, что колесо набирало скорость.
Вышла статья в газете “Известия”. Появился поток статей в газетах среднеазиатских республик. Но главное и самое важное,  “Инженерный час” должен жить и давать эффект. Через два месяца после задействования его трудоемкость производства экскаватора была сокращена на шестьсот часов. Это десять процентов. Это одна тысяча двести предложений. Предложения были самые неожиданные,  эффект зачастую превосходил все ожидания. Например, коммерческий директор дал предложение отказаться от изготовления из круга крепежных болтов, а заказать их на специализированном заводе где-то на Урале - эффект составил часы. Мы с директором договорились, что любые премии будут реализовываться с учетом движения “Инженерный час”. Всего же  трудоемкость была снижена до моего ухода более, чем на две тысячи часов.

0

11

В этот период  партийного действа меня пригласили к себе второй секретарь обкома Петр Васильевич Каймаков и первый секретарь горкома Каюм Муртазаев.  Каймаков  сказал, что они будут рекомендовать меня на должность первого секретаря Куйбышевского райкома Ташкента. Я сразу же отказался, ссылаясь на  недостатки своего характера и инженерную направленность в действиях. Каймаков спрашивает:
– Ты что, боишься?
- Кроме жены никого не боюсь!
– А что, жену боишься?
– А вы?
Он подумал,  и говорит:
– Я тоже боюсь.
Засмеялись. Я действительно не интересовался партийной карьерой.
В этот период у нас организовалась хорошая и дружная компания. Выходные дни мы проводили вместе, выезжали за город, варили плов, шурпу и габер-суп - любимое блюдо наших детей.  Его варил я, и технология была предельно проста. В конце дня,  когда дети уже снова хотели есть, я наливал в казан растительное масло и жарил все что оставалось от обеда: остатки хлеба, колбасы, помидор, но главное – лук.  Потом наливал воду,  кипятил все, что пожарил, и суп был готов. В связи с тем, что все были голодные, шло на ура.
Места под Ташкентом очень красивые. Раньше все горы в округе были  голые, но один из наместников русского царя решил посадить по всей округе фруктовые деревья и орешники. Много лет работали солдаты российской армии. Тысячи и тысячи гектаров горной местности были засажены яблонями, инжиром, персиком, миндалем и т.д. Горные реки давали много влаги и фруктово-ореховые леса разрослись неимоверно. Жили мы весело. Звонит мне в партком мой друг, Лев Лещинер – начальник производства завода Узбексельмаш и спрашивает моего секретаря:  “Карл Маркс у себя?” Она понимает, что он имеет ввиду меня и отвечает очень вежливо: “Рафаэль Давидович уже уехал”. 
Он, с группой друзей,  после работы, на машинах, мог в час ночи подъехать к моему дому и кричать: “Соня!!!… У тебя есть чего пожрать?!”  Конечно, эти хулиганы будили соседей, но странно –  никто не жаловался, а смеялись и только жалели нас.
В это время удалось продвинуть еще одну хорошую идею.
На берегу озера Иссык-Куль, в Киргизии, мы для завода застолбили участок и начали организовывать турбазу. Ставили палатки. По нашей конструкции пол и стены до полутора метров были деревянные, а крыша брезентовая. Озеро Иссык-Куль расположено в своеобразном блюдце из гор. Горы высокие, заросшие  дикими фруктовыми деревьями и кустарниками. Представьте себе целые леса дикого барбариса, миндаля, джюды. Вершины гор окутаны облаками, а озеро прозрачное, до самого дна. Если пролететь над озером на вертолете, то на дне его видны следы древнего затопленного города. Археологи говорили, что еще до нашей эры здесь жил забытый уже народ усуней. Они были высокими, сильными, голубоглазыми и светловолосыми, но немногочисленными.   Мы не раз выезжали на Иссык-Куль семьей. Все было дикое, освоение только-только начиналось.
Ездили даже не одни, а везли еще семью моего товарища, Александра Вербицкого, которая состояла из жены и двух его детей. Этот Саша Вербицкий через несколько лет преподал мне урок предательства. Причем, самого махрового. История такова. Он служил помощником министра внутренних дел Узбекистана. Отец его работал в психиатрической больнице и ведал производством. Оказывается, больные делали какую-то продукцию, и отец Саши и его соратники продавали эту продукцию, а деньги присваивали. Так продолжалось несколько лет, его отец ушел на пенсию. Внезапно это дело каким-то образом стало известно. Было следствие, суд. Старшего Вербицкого посадили. Соответственно, Сашу уволили из МВД, и он остался без работы. Будучи парторгом завода, я устроил его на завод вначале  старшим мастером гальванического цеха, учил, как нужно управлять производством. Через год он стал  начальником механического цеха. И опять я проводил у него оперативки и натаскивал  в производственной деятельности. В то время сам факт, что я взял на работу, будучи секретарем парткома, человека, с не совсем положительным “родственным балансом”, был уже для меня лично рискованным. Но чего ни сделаешь ради дружбы. Шло время. У Вербицкого была сестра, которая жила в Москве, а ее муж работал в тресте Нефтегазстрой. Они устроили перевод Саши на работу в Люберцы директором маленького деревообрабатывающего завода. Саша был шустрый малый, он сделал управляющему трестом и его заму хорошие дачи и скоро его перевели в Москву,  он получил хорошую квартиру и через некоторое время уже стал замом управляющего трестом,  сам уже распределял квартиры и прочие блага.
Прямо пропорционально его служебному росту, наши связи  охладевали, но еще существовали. Случилось так, что моя жена сильно заболела, ей сделали очень серьезную операцию, и врачи порекомендовали сменить климат. Мы долго думали, куда нам податься, и решили, что Сашка – друг,  он поможет. Я с ним созвонился,  мы с женой приехали в Москву и остановились в гостинице. Долго вызванивали Сашу и, наконец, он назначил нам свидание в каком-то скверике, на скамейке. Домой он нас не пригласил, сразу дал понять, что мы – второй сорт, и он с нами встречается постольку, поскольку нельзя отказать. Он нам заявил дословно, что я не смогу работать на заводике в Люберцах, где он был директором, так как у меня нет достаточного опыта и знаний. Я это проглотил, но Соня не выдержала:
– Ах ты, гнида, Рафаэль сделал из тебя производственника, а ты оказался просто негодяем и вором. Больше мы тебя не хотим знать, и ты для нас умер.
Бог его покарал за подлость. Когда вырос его сын, то он, как мы потом узнали, отказался от отца, повторив  слова моей жены.
В период моей партийной карьеры, по указанию партии и правительства (так раньше говорилось), начал создаваться Среднеазиатский Совнархоз.  По рекомендации ЦК Узбекистана меня пригласили туда на должность главного металлурга. Я дал согласие, посчитав, что это серьезная работа, и что мои знания по литейному производству тут будут реализованы как нигде, с большой пользой. В жизни все оказалось иначе. Чиновника из меня не получилось.
Как это было? Одной из главных моих функций на этом поприще являлось создание баланса литья. Нужно было сбалансировать производство литья чугуна, стали, цветных металлов и расход всех этих металлов  по всем Среднеазиатским республикам.
Изучил отчеты всех заводов и за три-четыре дня составил сводный баланс литья. Когда  принес  готовый документ руководству, то с изумлением услышал, что  составление баланса литья требует трех-четырех месяцев кропотливой работы, и  я не понимаю, что от меня требуется. Зная свою квалификацию и полную тупость руководящих чиновников, я мягко объяснил обстановку и понял, что здесь вряд ли придусь ко двору, а пока, так как практически не был занят, то решил ознакомиться с промышленностью Средней Азии.
Командировки были интересны не так по производству, как по национальным особенностям.  Будучи в Ашхабаде,  познакомился с заместителем начальника промышленного отдела ЦК компартии Туркмении Сапаром Ниязовым. Он оказался умным и незаурядным человеком,  мы с ним много обсуждали положение в республике, и, конечно, это делалось в Фирюзе,  за хорошо накрытым столом. Что такое Фирюза?  Это местечко недалеко от Ашхабада с собственным прекрасным микроклиматом и соответствующей растительностью. Раньше там были ставки самых мощных туркменских ханов. Сегодня там дома и дачи руководства Туркмении. Впоследствии я встречался с Сапар-Мурат Ниязовым много раз, когда он был секретарем Ашхабадского горкома партии, а затем первым секретарем ЦК Туркменистана. Выпили мы с ним, вероятно, ведро водки и подружились. Уже, будучи президентом Туркмении (туркменбаши – отец всех туркмен), он приглашал меня к себе на работу. Вот такие пируэты делает жизнь. Вместе с Ниязовым мы были на подземном озере, дело было зимой, а там, на многометровой глубине, было тепло, и мы все купались. Озеро это очень целебное, и  непонятно, почему до сих пор там не создан большой курортологический комплекс. Мне кажется, приведя в порядок это озеро, ступени, канатную дорогу и другие элементы сервиса, можно деньги грести лопатой.
Что говорить, у нас полстраны можно использовать для туристического бизнеса, но нет условий для его надежного развития. Прекрасные места на Волге, в Жигулевских горах, Байкал,  Алтай, Красноярск, Карелия и прочее, прочее, прочее. К сожалению, мы  все только ждем, когда манна небесная сама посыплется. У Леонида Филатова в его комедии “Возмутитель спокойствия” есть такие слова:
“ Народ устал от голода и жажды,
   Но все-таки работать не идет!…
   Он свято верит, что с небес однажды
   Ему в ладони что-то упадет!..” 
Есть сотни способов получать прибыль, но, как говорила моя мама, лень раньше нас родилась.
Итак, эпопея с Совнархозом для меня бесславно кончается. Я ничего не мог умного придумать  и, тем более, сделать. Чиновничье кресло – не для меня. К моей радости, в один из дней мне сообщают, что меня вызывает Шараф Рашидович Рашидов. Это известие меня  обрадовало,  я подумал, что будут какие-то изменения в моей жизни. В действительности, было следующее. Рашидов сообщил, что, во-первых, Совнархозы в стране ликвидируются, во-вторых, в Ташкенте есть  завод, который пять лет не выполняет план. Завод союзного подчинения, но, в принципе, ничего из себя не представляет: объединили маленький завод пищевой резины и четыре артели. Общая численность – около двух тысяч человек. Задача – привести этот завод в нормальное состояние, а главное – решить проблемы республики по формовым резинотехническим изделиям для нужд собственного машиностроения.
Надо отметить, что в тот период главной задачей первого руководителя было отмазаться от заказов и таким образом сформировать минимальный план. А потом получать премии за его перевыполнение. Когда я слушал то, что мне поручали, я даже не представлял, что это такое. Теперь расскажу, что увидел на так называемом Ташкентском заводе резинотехнических изделий. Название “завод”  единственное, что действительно было от завода. Все остальное был полный “шалман”. Был участок пищевой резины, который, с большой натяжкой можно было назвать цехом.  Сам, с позволения сказать, завод находился за городом, в поселке Иркин и представлял из себя бывший Дворец культуры (колхозный), где размещалось производство ковров по следующей технологии:  нанесение на клеевую поверхность ткани рубленой нейлоновой нити в электростатическом поле. Ковры давали какой-то доход дирекции, но по уровню технологии и организации  это было чистая артель.
Кроме того, здесь же находился так называемый цех формовых изделий, где стояло двадцать восемь паровых прессов “времен Петра Первого”. Условия были ужасные, пар бил из всех соединений и рабочие без конца травмировались. Рядом был цех по производству резины на вальцах. Это тоже был анахронизм. Тут же был цех по производству шлангов - в общем, полный кавардак.
Вместе с тем этот, с позволения сказать, завод подчинялся Москве, Министерству нефтехимической промышленности, Главку резинотехники. На заводе был и директор, и главный инженер и все службы. План они не выполняли пять лет, но  зарплату получали, правда, без премий. Перерасход средств был ужасный, что, как я понял, никого  не трогало. Ковры в то время были ходовым товаром, там  делались личные деньги. Все остальное - был просто мираж. Было понятно, что потребуется вся моя фантазия, чтобы что-то здесь изменить.
Я говорил Ш. Р. Рашидову, что из резины  знаю только резинку в трусах и стерку из школьных лет, но он сказал: “ Ты организатор и имеешь голову, сообрази.”
На заводе директором был Мирон Лейбкинд, а главный инженер Юрий Афанасьев. Оба эти деятеля попросили меня оставить их на месте. Директор расчитывал на должность заместителя главного инженера по технике безопасности, а главный инженер предлагал назначить его начальником одного из цехов. С Мироном я вместе учился, только он – на химфаке, а я – на мехфаке. Афанасьев - молодой парень двадцати семи лет и инженер-резинщик.  И опять жизнь преподала мне урок: никогда не оставлять рядом с собой “бывших”.  Сразу скажу, что через три месяца я выгнал Мирона, так как он написал на меня “телегу” в министерство, правительство и профсоюз, что я развалил завод. Мирон работал пять лет директором, а я всего три месяца. По натуре я довольно вспыльчивый и мог его покалечить, но, к счастью, сдержался и  просто выгнал его в двадцать четыре часа.
Я подозревал, что на заводе   кто-то делает  личные деньги и на коврах, и на викельных кольцах, и на шариках. На тех самых цветных резиновых шариках которые наши дети так любят надувать и запускать в синее ташкентское небо. Доказать это оказалось чрезвычайно трудно потому, что  “теневая”  деятельность была поставлена очень грамотно. Все силовые структуры и контрольные органы были куплены.  Почему  так в этом уверен?  Я обратился  в ОБХСС неофициально с просьбой прислать агента “под прикрытием” для расследования. Агент прибыл незамедлительно и был оформлен  грузчиком, на склад готовой продукции. Не прошло и недели как на заводе все знали кто это такой! А известно  об операции было только мне, начальнику ОБХСС, самому исполнитель и его непосредственный руководителю. Еще через пару дней ко мне домой пришел один из работников завода:
- Меня попросили предупредить вас.
- О чем?
- Не мешайте никому, не пытайтесь ничего изменить на заводе и будете жить хорошо. Вы только скажите, сколько хотите за это и, регулярно, будете получать.
- А если я не соглашусь?
- У вас все равно ничего не выйдет. Мы найдем способ убрать вас с завода.
- Это я найду способ убрать вас!
Однажды меня пригласил заместитель начальника облсовпрофа, (мы вместе учились), он по поводу проведения какого-то мероприятия. Я приехал, а все сотрудники были на совещании. Пришлось посидеть в общем кабинете и подождать. Скучая,  я  огляделся и увидел на одном из столов тетрадь со знакомым почерком. Это оказалась одна из “телег”, написанных Мироном.  Я взял эту тетрадь и уехал на завод. Как ни странно, никто не заметил пропажу, или не захотел заметить.   
Аналогично себя повел и бывший главный инженер, пришлось и его выгнать. Остальное руководство завода приняло мои правила игры, и больше конфликтов не было.
Главным инженером мне порекомендовали взять главного технолога с завода искусственной кожи – Эмилию Ароновну Аврутину. Это оказался отличный выбор. У  худенькой, буквально прозрачной женщины был железный характер, неутомимость и желание вытянуть завод. 
Сообразуясь с моим характером, на этом заводе я тоже провел много революционных мероприятий, которые произвели эффект разорвавшейся бомбы. Опишу чуть подробнее эти всплески “трудового и умственного героизма”.
Чтобы поднять  завод резинотехнических изделий  необходимо было развязать несколько технологических и организационных “узлов”. Самые главные из них: электроэнергия, вода и очистные сооружения. Все это требовало огромного количества, всякого рода, согласований, виз, проектных решений и прочее, прочее, прочее... Основным звеном для  решения этих вопросов стала  бригада слесарей-монтажников под руководством Геннадия Лукиенко, которые пришли с экскаватороного завода. Начали с воды. Смонтировали  из металлических конструкций водонапорную башню, еще через месяц пробурили две скважины и вопрос с водой был снят полностью. Параллельно построили помещение подстанции и, взяв разрешение в Ташэнерго, купили трансформатор на Чирчикском трансформаторном заводе, установили его и запустили. Очистные сооружениясамыми трудными орешками. На заводе  их не было вовсе и ядовитые стоки сливались прямо в ближайшую речушку, отравляя все вокруг.  Санэпидемстанция постоянно выписывала штрафы, которые никого не волновали. Эту проблему решили локально, создав собственную очистку.
Но случались и приятные открытия.     
На складе я увидел сорок электрических прессов для производства так называемых формовых изделий. До этого, как  уже говорилось, все производили на паровых прессах по совершенно пещерной технологии. Спрашиваю специалистов-резинщиков: ”Почему не работают электропрессы?” “Оборудование негодное, и устанавливать его нет смысла”. Однако добиться внятного объяснения, почему они сделали такой вывод, так и не удалось.
На территории завода заканчивалось строительство склада материалов размером около тысячи квадратных метров. Я попросил своих технологов сделать привязку прессов в этом кирпичом складе. Параллельно  позвонил директору Тамбовского завода прессов и автоматов, пообещал ему премию и попросил прислать двух специалистов-наладчиков.  Надо сказать, что наладчики приехали быстро,  я им пообещал, что если они с нашей бригадой монтажников за два месяца смонтируют и наладят работу этих сорока прессов, то  получат по тысяче рублей. (На заводе у себя они получали сто двадцать рублей в месяц.) Нашел я прекрасную бригаду электриков, тоже с экскаваторного завода.
Работали круглые сутки, но через два месяца сорок прессов было налажено , и мы утроили выпуск продукции.
Чтобы сделать склад материалов, который  заняли прессами, я, с помощью той же бригады поставил металлические склады с сетчатыми стенами и шиферной кровлей. Ташкент город солнца и тепла - тепло бесплатное прямо за окном.  Но это было еще не все. На нормальных заводах РТИ резину давно производят на смесителях. Здесь же ееделали на вальцах, это каторжный, страшно вредный, и, кроме того,  малопроизводительный труд. За час тяжелого труда выдавали всего двадцать килограммов резины. Работа шла в три смены, то и дело ломались вальцы, положение было критическое.
На складе оборудования увидел брошенный смеситель производительностью сто пятьдесят килограммов в час. Это было равнозначно работе семи комплектов вальцев. Понимая, что смеситель даст большие физические нагрузки на фундамент,  смонтировать смеситель прямо во дворе завода. Фундамент под него  спроектировал лично сам, увеличив практически вдвое стойкость основания к предполагаемым нагрузкам.
Наша бригада слесарей-монтажников привела узлы смесителя в идеальный порядок.  Я попросил своего товарища по институту, работающего начальником строительного управления, изготовить фундамент. Каркас фундамента из периодического металла мы сделали сами. Через два с небольшим месяца смеситель выдал первую резину. В качестве временного укрытия для него, мы использовали обыкновенную брезентовую палатку. И сразу стали делать ему кирпичный дом.
Сырой резины стало навалом, и часть ее  начали продавать на сторону. План стал выполняться и перевыполняться по всем показателям, и впервые коллектив начал получать премии, причем довольно большие, до ста процентов от оклада.
Вначале мы стали лауреатами районной доски почета, затем городской, а затем и республиканской. Все это было совсем не просто, это бессонные ночи, работа по шестнадцать часов без выходных, и все тяготы непосильных нагрузок. Отдаю должное моим соратникам и рабочим, все трудились совершенно самоотверженно. В городе заговорили уважительно о нашем заводе. Меня начали выдвигать на высокие выборные должности. Но это было гораздо менее привлекательно чем заводские дела.
На жилье денег не давали, но за счет прибылей я привязал и заложил фундаменты трех восемнадцатиквартирных домов. Впоследствии, после землетрясения нам это здорово помогло.
Меня пригласили в Москву, в Министерство и в главк (Главрезинпром). Начали давать какие-то деньги на всякие нужды. Главное, я решил проблему строительства настоящего завода, и были выделены средства на проектирование. В качестве поощрения я получил служебный автомобиль ГАЗ-469. Это все легко излагается, но совсем не просто  далось.
В этот период начался в стране бум  домашнего консервирования. Наша продукция, викельные кольца, потребовалась десяткам машиностроительных и металлургических заводов, где делались крышки для консервирования. Совершенно неожиданно я стал крупнейшим владельцем огромного количества крышек. Кольца делали мы, а заводы часто расплачивались за кольца товаром. Это подспорье здорово помогло в решении разного рода проблем. Например, мы отвезли двадцать тысяч крышек на пункт междугородней связи, и после этого меня мгновенно соединяли с любым городом СССР. Крышками пользовались все организации, от которых зависело наше благополучие, начиная от ЦК Узбекистана.
А мои “старые друзья” продолжали  писать  доносы, и к нам приходило бесконечное число всякого рода комиссий. Наконец  я не выдержал, взял шесть или семь справок по проверке за один месяц и пошел на прием к Шарафу Рашидову. Он посмотрел две из этих справок, потом вызвал Рахматова, заведующего отделом промышленности, и при мне сказал, что отныне на РТИ комиссия может прийти только с его, Рашидова, личного разрешения.
В 1966 году мне вручили орден “Знак Почета”. Можно себе представить, что это всего за год работы, что это еврею, и сразу орден, а не медаль. Ордена и медали получили еще несколько ветеранов завода, проработавших более десяти лет.
Все вроде бы налаживалось. Меня избрали депутатом, членом всяких партийных органов. Сонечка работала в институте, который я когда-то окончил. Занятия кончались очень поздно, и я ездил на нашей машине ее встречать. Родители мои тоже переехали в Ташкент и купили себе небольшой домик. Мы перебрались в центр города на Новомосковскую улицу, в дом, который построил авиационный завод. Лева уже учился в девятом классе, Ирина в пятом, ребята занимались спортом. Соседи по дому были летчики-испытатели.
Дом был большой, 14=подъездный. Квартиру нам дали на пятом этаже, лифта не было. Но все были молодые, и пятый этаж казался игрушкой для нас. Большую лоджию я оборудовал под спортзал. Друзья стали жить ближе к нам. Но, видно, правильно говорится, что жизнь, как зебра – то черная полоса, то белая.
Вдруг жена заболевает,  ей предстоит серьезная полостная операция. Месяцами тянутся анализы, всяческие консилиумы и вот двадцать первого апреля 1966 года ее оперируют. За день до операции заходят  врачи к ней в палату, а она делает себе маникюр. Главврач потом мне сказал:
– Это первый случай в моей практике, когда больная ведет себя так мужественно перед такой опасной операцией.
– Я же женщина, если и помру, то с маникюром.
К счастью, все закончилось благополучно, но через четыре дня мы вынуждены были забрать Соню домой, так как в больнице начинался ремонт. Двадцать пятого апреля 1966 года мы привезли жену домой, подняли, сидя на стуле, на пятый этаж и были страшно рады, и мы, конечно, не представляли, что с завтрашнего раннего утра начнется совершенно новый этап в нашей жизни и  в жизни всех жителей Ташкента и его ближайших окрестностей.
Итак, в пять-тридцать утра, 26 апреля1966 года началось  ташкентское землетрясение. Первый толчок  более девяти единиц по шкале Рихтера. Это вообще, как говорится, смертельный удар. Но, учитывая, что эпицентр был под Ташкентом, а толчки вертикальные, то все лопнуло, поломалось, но не развалилось. Если бы толчок был горизонтальный, то Ташкент бы развалило процентов на семьдесят. Мне пришлось быть в Ашхабаде после  землетрясения 1946 года. В городе осталось стоять два здания – банк и вокзал. Они были построены при царе  и технология кладки, а, главное, растворы, были высококачественные. В Ашхабаде в живых осталось двадцать процентов населения. Остальные  погибли. Сейчас город построен  под  десять баллов, но, учитывая воровство и халтуру в исполнении работ, уверенности в качестве построек лично у меня никакой нет.
Итак, удар под десять баллов, но дом наш устоял.  Хотя у нас  посуда почти вся разбилась и попадала, то же самое  люстры, шкафы. За дверью в спальню стояло три двадцатилитровых бутыли с пьяными персиками. (Несколько отвлекусь для объяснения, что такое пьяные персики. Технология простая: Берется емкость, в частности у меня были двадцатилитровые бутыли. В эти бутыли закладываются нарезанные половинки или четвертушки помытых очищенных персиков. Наполняют ими бутыль полностью и заливают чистым спиртом. Через месяц “блюдо” готово. Эффект потрясающий.) Одна бутыль упала и все разлилось. Шкаф с книгами около Сонечкиной и моей кровати раскрылся, и все книги вывалились наружу и так далее.  Над городом полыхало зарево негорящих пожаров - есть такое явление при землетрясении. Был слышен какой-то гул, вызывающий ужас. Многие были уверены, что началась атомная война. Дом продолжал качаться. Ирине было одиннадцать лет, и она, вроде бы не очень собранная и взрослая, она как по команде оделась за пять секунд и с пятого этажа, по лестнице, выскочила на улицу.
Лев  быстро оделся и спросил:
– Что будем делать?
Я сразу после удара встал на четвереньки над Сонечкой надеясь прикрыть ее рану. Толчки продолжались. Через несколько минут мы одели Соню, посадили ее на стул и вместе с Левой снесли  вниз. У нас перед домом в ряд было установлено три десятка металлических гаражей, один из которых был наш, где стояла  “Волга”. Я открыл гараж, разложил сиденья – сделал спальные места. Хорошо, что в “Волге” не отдельные сиденья, а хороший диван. Хоть и было рисковано, сбегали вместе с сыном на пятый этаж и взяли постельные принадлежности и кое-какую еду. Лев вел себя по-мужски, и очень собранно.
Землю продолжало трясти. На первом этаже нашего дома был продовольственный магазин. Витрины разбились,  по улице катались бутылки  коньяка и банки консервов. Но никто ничего не брал. Даже в голову не приходило. Толчки следовали за толчками, и обстановка была очень напряженной. Все жильцы дома находились во дворе. Начали ставить палатки - те, у кого они были. В ход пошли старые парашюты. Началась уличная жизнь. Буквально через тридцать-сорок минут подъехал мой водитель, и мы поехали на завод.
Мой водитель Ильхом был узбек, отличный парень,к тридцати годам имел пятерых детей, и все мальчишки. После первых толчков его семья, спавшая во дворе, вынесла все из дома, и вопросов не было. У узбеков того времени главное было – ковры, одеяла, подушки; как правило, спали на полу.
Проезжая город  видели, что в такой трагический момент люди шли на свои заводы и фабрики. На заводе, я сразу организовал три аварийных бригады. В каждой – два слесаря, плотник и электрик. В резинотехническом производстве используется много брезента. Мы выделили три грузовика – это все, что у нас было, –  загрузили брезент, доски, руддолготы (тонкие стволы деревьев), гвозди, веревки, осветительный провод, и все это отправили в район, где жили наши рабочие, где и был эпицентр землетрясения. Назывался он Кашгарка. Здесь сейчас стоит стелла и памятник жертвам землетрясения.
Из всех предприятий Ташкента мы, наш завод, первыми пришли на помощь людям. Проделали огромную работу, поставили более ста палаток. Кому-то помогли деньгами, одеждой. В районе, где жили наши рабочие, разрушены были почти все дома, наша помощь была оказана вовремя и, главное, была совершенно необходима. Конечно, страна быстро прореагировала на ташкентское землетрясение,  помощь оказывали все регионы и республики Советского Союза. Надо отдать должное самоотверженности советских людей, которые в очень сложных условиях восстанавливали Ташкент. В связи с крайне тяжелой обстановкой я попросил министра нефтехимической промышленности оказать необходимую помощь. А  также попросил разрешения использовать имеющийся у нас брезент. Разрешение я такое получил, и потом это здорово пригодилось. Кроме того, попросил министра помочь в создании проекта нового завода по всем необходимым нормам.
Министр прислал заместителя начальника Главрезинпрома, чтобы он ознакомился с ситуацией и подготовил предложения. Московский гость приехал, мы его  встретили, напоили, накормили и определили в гостиницу ЦК Узбекистана. Ночью опять были серьезные толчки. Наш гость не спал, а был на улице около гостиницы. Утром он предложил мне: “ Давайте, вечером я улечу и помогу вам из Москвы по всем вопросам.”
Вопросы я, конечно, подготовил. Свозил его на площадку, познакомил с местными проектировщиками, а вечером, очередным самолетом отправили  в Москву. Боялся он очень сильно. И не только он. В городе проходила декада белорусского искусства.  Приехало много танцоров, певцов, музыкантов. Ночью был сильный толчок и весь национальный ансамбль белорусской песни и пляски оказался на улице в полураздетом состоянии. На следующий день улетели домой.
Началась эпопея восстановления Ташкента. Меня включили в городской штаб, и мне  пришлось очень много работать. Семья жила в гараже, спали в машине. Лев спал на раскладушке за машиной. Гараж  железный, и можно понять, что при азиатской жаре там было невыносимо душно. Обед я готовил в квартире, а потом приносил его в гараж. Жена потихоньку начинала ходить. Как говорится, “жизнь налаживалась”. В это время из Израиля приехал брат мужа маминой сестры. Он приехал с женой, у него в Ташкенте были родственники. Познакомился с нами и был очень удивлен, что я, советский еврей, работаю директором завода. Потом рассказывал о военных действиях на земле Израиля, и какое участие в этом принимает Советский Союз. Все оружие и все инструкторы по военным вопросам у арабов были советские. Маленькая страна Израиль воевала с арабским миром, сто шестьдесят миллионов арабов плюс поддержка Советского Союза.
Землетрясение резко изменило жизнь в Ташкенте. Люди жили в палатках, но мародерства не было. В город ввели войска, ходили вооруженные патрули, и говорят была команда: мародеров расстреливать на месте. За весь период восстановления города припоминаю всего один случай  мародерства, который был жестоко наказан.  Но при всем трагизме ситуации, было очень много смешных моментов. Например, висит объявление: “ Меняю двухкомнатную квартиру на четырехместную палатку”. Или: “Продаю пианино, откапывайте сами”. И много-много шуток такого сорта.
Однажды: сижу я в квартире, пришел с работы и ужинаю. Семья уже поела в гараже. Квартира на пятом этаже. Опять начались толчки. Все выбегают из дома с чемоданами, детьми и вещами, а я выхожу с бутылкой коньяка и варенной курицей. Смех со всех сторон.
В связи с тем, что кругом были гаражи, а владельцы в основном были авиаторы, то было очень весело, и почти ежедневно собирались застолья. Комических случаев  масса. Отец жены моего соседа спал на верстаке в железном гараже, а остальные – на раскладушках и в машинах. Ночью, в полной тишине, в железном гараже с верстака падает мужчина.  Звук такой же как  гул при  землетрясении. Все выскакивают из гаражей и палаток. Или – мы спим, и вдруг Ирина ногой давит на сигнал, опять все выскакивают.
Но как-то раз случился очень сильный толчок, около восьми баллов, все были во дворе и видели, как одна часть дома поднимается не менее чем на полметра относительно другой, и так волной несколько раз. С крыши летят кирпичи,  из-под ног вырывается земля. Она для нас непроизвольная точка отсчета и вдруг начинает двигаться- жуткое впечатление.
Но вернемся, как говорится, “к нашим баранам”. Завод работает, и неплохо, и мы – на Доске почета. Проходит время,  меня вызывают по очередной “телеге” в комитет народного контроля республики. Требуют объяснения, куда я девал более тысячи метров брезента,  почему  его списал. Автор доноса - бывший главный инженер Афанасьев. В свое время, когда я обращался к министру то запросил разрешение на повышенный расход брезента.  Он официально это санкционировал. Какие могли быть обвинения? И вот по таким кляузам у меня побывало более десяти комиссий, и каждая требовала справку. Я, конечно, дергался. Но, как говорится , “собака лает, а караван идет своей дорогой”.
Мы  усиленно занимались строительством домов, и  в этом преуспели. К осени их заселили. Я был счастлив: все-таки три дома по восемнадцать квартир – это довольно большой успех.
Но жена продолжала чувствовать себя неважно, и ей рекомендовали поменять климат. Что делать – я не знал. В этот период моя мама уехала в Горький, к жене погибшего брата. Оля Качура, так звали сноху, была кандидатом медицинских наук и работала главным врачом кожно-венерологического диспансера Поволжского региона. Мама, будучи в гостях, заболела,  у нее произошел инфаркт. В то время основным лечением было – неподвижный постельный режим, и я вылетел в Горький.
Отец Оли был генералом, и при жизни он   дружил с многими руководителями  области. В этот период председателем Горьковского Совнархоза стал бывший директор завода “Красное Сормово” Рубинчик. Получилось так, что когда я приехал, в гостях у Оли находился этот самый Рубинчик. Он предложил мне работу в Горьком, серьезные должности, а потом, подумав, сказал:
– Езжай в Москву, в Министерство автомобильной промышленности. Там заместитель министра по кадрам наш, горьковский, фамилия его Горев.
Я поехал в Москву и зашел к Гореву  с запиской от Рубинчика. Он попросил меня заполнить анкету, внимательно ее просмотрел и предложил:
– Пойдешь к Полякову, он назначен директором автомобильного завода в Тольятти.
Это было лето 1966 года. Поляков сразу же поразил меня. В жизни я встретил третьего великого человека.
Внешне Поляков мне показался очень колоритной фигурой. Высокий – рост более метра девяносто, несколько сутулый. Ярко голубые  молодые глаза. В то время ему было чуть более пятидесяти лет. С первой минуты чувствовалась сильная воля человека знающего задачу.
Он прочитал мою анкету, задал несколько вопросов и сразу же предложил работу на будущем заводе в качестве заместителя директора  металлургического производства. Сказал, что квартира будет в течение трех-четырех месяцев. Беседа с Поляковым мне понравилась. Он ничего не обещал, сказал, что в Тольятти – все на нулях, единственное – строится немного жилья.
Начальник службы кадров сидел рядом в кабинете, это был Пастухов Николай Федотович. Поляков его пригласил, дал необходимые указания. Пастухов сразу же подготовил письмо на имя Ш. Р. Рашидова с просьбой, на основании решения ЦК КПСС, отпустить меня работать на Волжский автозавод.
По приезде в Ташкент я согласовал все эти новости со своей семьей и пошел на прием к Ш.Р. Рашидову. Он переговорил со мной и сказал, что  дает добро  и что я буду представителем Узбекистана на Волге, на “АВТОВАЗе”. Конечно, название “АВТОВАЗ” пришло значительно позже, но я это употребляю, чтобы было понятнее.
Шараф Рашидович определил, что я должен сделать на заводе РТИ, чтобы уйти красиво и без хвостов. Нужно было достроить дома, закончить все проектные работы по строительству новых корпусов завода с их привязкой и массу других дел, которые требовали внимания и больших усилий. Объективности ради, могу честно сказать, что коллектив завода с сожалением встретил сообщение о моем предстоящим уходе. Многие знакомые уговаривали  остаться. Московское руководство было тоже отрицательно настроено к идее моего отъезда из Ташкента. Более того, выяснилось что Министерство намечало построить завод для потребностей “ВАЗа”, и мне предлагали этот вариант - возглавлять строительство в городе Балаково завода резинотехнических изделий. Впоследствии  завод был построен, и я принимал какое-то участие в этом, но уже с позиции вазовца.
Время шло быстро, начался 1967 год,  я активно  решал свои финишные дела по Ташкенту. В июне 1967 года  взял билет в поезд до Самары и отправился на новое место. На вокзале провожали меня человек пятнадцать-двадцать. В вагон заходили и выходили мои теперь уже бывшие соратники. Поезд тронулся, все начали  раскладывать вещи, и на моей полке обнаружился незнакомый мне чемоданчик. Соседи сказали, что это оставили мои ребята. Я открыл его и увидел  внутри двенадцать бутылок армянского коньяка. Это был еще один привет от ташкентских друзей. Итак, я ехал в новую жизнь. Новая обстановка, новые люди, новые задачи.
Прощай Ташкент! Сколько счастья и невзгод связано с тобой. Но все-таки, если закрыть глаза и расслабиться, я сразу чувствую запах твоих цветов, слышу многоязычный гомон твоих улиц и рынков, чувствую тепло твоего солнца. Все это навсегда останется со мной, ведь я твой сын!       

Тольятти.
Конечно, вазовская эпопея – это целая жизнь, это более тридцати лет активных “боевых” действий. Что я знал о Самаре? Почти ничего! Знал, что после большого голода в Поволжье, в Среднюю Азию хлынули толпы истощенных людей. Жители Ташкента быстро научились ставить замки и запирать свои дома, дворики и ставить решетки на окна, чего раньше никогда не было. Еще слышал, что когда Хрущев приезжал сюда,  в него на вокзале бросили букет цветов с завернутым в него кирпичом. Но сам никогда тут не был и ни одного человека из этих мест не знал.
На вокзале в Самаре, вернее на площади около вокзала, лежали в пятидесяти метрах друг от друга две женщины. Я очень был удивлен и спросил водителя, который приехал за мной:
– Эти женщины больны, и почему нет скорой помощи?
Он засмеялся:
– Они просто пьяны и валяются, пока  их не увезут в вытрезвитель.
Он рассказал, что  в Самаре есть – единственный в Союзе - женский вытрезвитель. Для меня это действительно, был шок. Самара произвела  ужасное впечатление. Грязные улицы, покосившиеся и вросшие в землю дома. Впечатления от Самары за тридцать с лишним лет  не улучшились. Конечно, построены новые дома, новые улицы, но над всем этим веет  общее настроение какой-то неустроенности. Почему-то этот город никогда не убирают до полной чистоты, обязательно  есть участки, где грязь и мусор просто лезут в глаза. Я понимаю, что и Самара для кого-то родной город, прекрасный и незабываемый, но  “человеку из Азии”  он показался серым и убогим. Наверное, есть какие-то ошибки в воспитании жителей столицы нашей области. Я сам видел,  как  шел по тротуару  парень, прилично одетый, и пил пиво прямо из горлышка пластмассовой бутыли. Это не преступление, но, выпив, он бросил эту бутыль тут же на асфальт тротуара и пошел дальше.
Я жил в Ташкенте – большой город, но несравнимо более чистый и уютный, хотя перенес разрушительное землетрясение.
Самара так и не стала по духу европейским городом, скорее им стал Тольятти.
Несмотря на все старания нашего поколения испохабить Волжские просторы, они все равно грандиозны и бесконечно красивы. Жигулевские горы, которые всячески уродуются комбинатом стройматериалов, все равно величественны и невольно навевают мысли о нашей истории. Вообще, природа нашей губернии, пожалуй, самая живописная из всего региона Средней Волги. Особенно прекрасной выглядят окрестности  Тольятти. Сосновые леса, посаженные еще во времена графа Орлова. Зеленые берега, золотой песок. Устье реки Усы, Молодецкий курган, Жигулевское море и даже плотина Волжской гидроэлектростанции – все радует глаз.
И вот я в Тольятти. Сразу же меня привозят в исторически известное общежитие на улице Комсомольской, дом 137. В квартире из трех комнат, уже живут Юрий Тисленко – бывший главный металлург завода “Ташсельмаш”, а потом главный металлург ВАЗа – мой земляк по Ташкенту, Василий Васильевич Столповский – главный инженер сборочно-кузовного производства ВАЗа. Сразу же знакомлюсь с соседями – Фоминым Виктором Степановичем, симпатичным мужчиной моих лет, он работал начальником отдела руководящих кадров. Не нужно объяснять, что мой приезд мы решаем “отметить”, тем более что имеется  целый чемоданчик с дюжиной бутылок коньяка. Мы с Юрием Тисленко идем в магазин за закуской. Милая девушка продавщица взвешивает две селедки, я расплачиваюсь, и она, беря их за хвосты, протягивает нам.
– А как их нести?
Она, не улыбнувшись, отвечает:
– Так и несите, бумаги и газет у нас нет.
Уровень культуры Ставрополя-Тольятти 1967 года. Тольятти стал настоящим городом после создания и во время создания Волжского автозавода.
Через несколько дней после оформления Поляков пригласил поехать на площадку. Едем втроем – я, Поляков и Фаршатов – директор механосборочного производства. Площадка произвела второй шок. Не одна тысяча гектаров, покрытых сорняком, изредка – поля с картошкой, рядом – Волга. Километры и километры степи и ничего вокруг – ни одного здания или скотного двора. И только ветер, дует и дует непрерывно.
Виктор Николаевич Поляков нам объясняет:
– Вот здесь будет Волжский автозавод. А там – город с сотнями многоквартирных домов.
Он рассказывает, что проектов завода и города еще нет. Есть только начальная часть того и другого проекта. Говорит  четко, точно и убедительно, и мы с Маратом Фаршатовым верим ему. Проездив три часа по полям и буеракам,  вернулись в город,  в свою временную контору, в дирекцию на повороте “СК”. Поворот “СК” – это около завода “Синтезкаучук”. По ходу повествования я бы хотел дать характеристику Марату Фаршатову. Я считаю, что в тот период это был один  из самых перспективных специалистов на “АВТОВАЗе”. Думаю, что и сейчас на ВАЗе нет специалиста и организатора равного ему. Механосборочное производство, одно из самых сложных на ВАЗе, до сегодняшнего дня функционирует благодаря заложенным Фаршатовым мощностям и перспективным развитием.
Поляков приглашает  в кабинет и потрясает меня первым заданием :
– Вам я поручаю создать УСП – управление смежных производств. Металлургия от вас не уйдет, а сейчас УСП – направление главного удара.
Честно говоря, я не знал, что такое УСП, и с чем его едят. Поляков объясняет, что он выделяет мне, то есть службе УСП автомобиль ФИАТ-124, который мы должны разобрать до последнего винтика и прокладки и сделать так называемую разделительную ведомость. Разделительная ведомость представляет  собой весь каталог деталей и узлов с четким распределением по министерствам и заводам-изготовителям. Перечень деталей узлов и агрегатов по каждому министерству-изготовителю. УСП – это служба,  обеспечивающая автозавод всеми комплектующими изделиями, которые производят заводы других министерств и ведомств. Тогда я впервые узнал, что более пятидесяти процентов деталей и изделий автомобиля производят заводы-смежники.
Начал организовывать отдел. Кадровики направляли ко мне специалистов, и я  их отбирал по профилю.

0

12

Нужны были электрики, нефтехимики, химики, специалисты по холодной обработке металлов. Машину мы разобрали полностью, и начали делить детали по профилю.
В связи с тем, что по контракту с итальянцами обучение персонала нужно было проводить на заводах ФИАТа, что наши специалисты должны были участвовать в выборе и контрактации оборудования, участвовать в разработке проекта, каждый специалист, приглашенный на ВАЗ, должен был по месту бывшей работы получить документы, разрешающие выезд за границу. Отбор специалистов был достаточно жесткий.
В общем, я набрал три десятка человек, и мы сделали разделительные ведомости. Сам процесс разборки и деления деталей производился на расстеленном брезенте прямо на полу. Деление по исполнителям производилось методом голосования. Происходило это приблизительно так: “Эту  деталь резинотехники отдаем в Нефтехимию”. И все это дело поддерживали. “А эти пучки проводов  кабельному заводу”. И опять голосование.   Наконец у нас появились каталоги, правда, на итальянском, но нас это не смущало. Поляков мне сказал:
– Так как вы были директором завода, то теперь  должны объехать все министерства и согласовать предварительную разделительную ведомость. Имейте в виду, что по имеющейся и действующей в стране системе, все будут вам отказывать, так что придется иметь дело с министрами. А вот вам Постановление ЦК КПСС и Совмина СССР, по которому они обязаны все делать.
Работали очень много, как в самом Тольятти, так и в Москве. Разделительные ведомости бесконечно корректировались, менялись материалы. Мы, группа тольяттинских специалистов, были не “семи пядей во лбу”, и многие материалы сходу не могли определить. Имеющиеся у нас каталоги узлов и деталей автомобилей производства были, как правило, на итальянском языке, а некоторые изделия расшифровывались на английском. Разделили, как могли, и все это я развозил и вталкивал в министерства.
Действительно, Поляков был прав, все от всего отказывались, и я практически познакомился, если можно так сказать, со всеми министрами или их первыми замами. К концу этой операции у меня уже полностью исчез комплекс уважения и “трепета” перед “большими” российскими и союзными руководителями. Я сделал один общий вывод, что руководители у нас в стране грамотные, но, в большинстве, малоперспективные. Я их сравнивал с В. Н. Поляковым и понимал, как нам крупно повезло с ним. Надо отдать должное прежнему министру автомобильной промышленности А.М. Тарасову и предсовмина А.Н.Косыгину,  они очень удачно решили вопрос с руководством "АВТОВАЗа". Поляков своей главой задачей считал укомплектование,  руководства завода, но параллельно производился набор рабочих кадров.
Буквально через месяц после начала работы и приезда, в Тольятти начали сдавать в эксплуатацию первые жилые дома. Квартиры можно было выбирать практически без ограничений, так как работников было еще мало, а сдавались сразу пять пятиэтажных многоквартирных дома по улице Советской, в старой части города. Я выбрал квартиру из четырех комнат и дал телеграмму домой, чтобы готовились к отъезду. Я заранее  подготовил  вещи для загрузки в контейнеры, вылетел в Ташкент,  отправил контейнеры, сдал в райисполком две трехкомнатные квартиры, свою и мамину, и мы уже с семьей выехали в Тольятти.
Когда приехали мы поселились в том же общежитии, по улице Комсомольской-137.  Менее чем через месяц, дом, в который мы должны были заселиться, был сдан в эксплуатацию. Контейнеры с домашними вещами прибыли вовремя, и мы благополучно вселились в новый дом. Квартира, по тем временам, была вполне нормальная, со всеми удобствами. За этот месяц члены семьи познакомились с городом. Климат всем понравился, было тепло, регулярно и, что удивительно, по ночам шли дожди, природа вокруг прекрасная, снабжение удовлетворительное. Стали обживаться.
В нашем же микрорайоне сдали новую школу, номер шестнадцать, детей сразу же определили в шестой и десятый классы, а жена стала оформляться для работы в политехнический институт.
Через два-три месяца моей работы в УСП, Поляков принял на работу Леонтия Алексеевича Санышева, бывшего руководителя службы по внешним поставкам Куйбышевского авиационного завода,  я ему передал все дела по кооперированным поставкам и только затем перешел  в металлургическое производство, на должность первого заместителя директора производства. Принятый ранее с Горьковского автозавода директором металлургического производства Констнтин Федорович Митрохин был в командировке в Италии, на  ФИАТе. Мне сразу пришлось комплектовать коллектив производства.
Впервые в практике отечественного машиностроения на рождающемся Волжском автозаводе  все делалось параллельно. Делался проект строительной и технологической частей завода и, одновременно, проект жилого района. Осенью 1967 года был фактически заложен “стакан” и установлена первая колонна корпуса вспомогательных цехов. Факт начала строительства автозавода можно считать с установки этой колонны. Есть пословица, что путь даже в миллион километров начинается с первого шага, так и строительство ВАЗа было начато с этой первой колонны на корпусе вспомогательных цехов.
Одновременно начали строиться ремонтно-кузнечный  и ремонтно-литейный цеха металлургического производства. Начальником ремонтно-кузнечного цеха был назначен Владимир Николаевич Найденов – опытный кузнец и инженер, средних лет. Хороший и грамотный администратор. Немного выше среднего роста, крепко сколоченный, симпатичный мужчина, он быстро собрал дружный коллектив и сразу же начал активно участвовать в строительстве корпуса. Надо отдать должное руководству страны и Полякову:  в этот начальный период представилась возможность набрать несколько  тысяч человек, которые проходили обучение по специальностям  в Италии, на ФИАТе или на передовых заводах СССР. Те  специалисты и рабочие, которые находились в Тольятти, участвовали в строительстве своих будущих корпусов. Зарплату платили небольшую, но патриотический подъем был очень высокий. Завод возводила вся страна. Много хорошего сделал комсомол, десятки студенческих отрядов летом работали на строительстве завода.
Ремонтная кузница успешно строилась. Мне пришлось много внимания уделять возведению большого ремонтно-литейного цеха. Начальником цеха там был Константин Чуканов, его замом – Владимир Чернышов. Мужики грамотные в литейных делах, выходцы с завода “Волгоцеммаш”. Работали они лично добросовестно, но организовать на такую же работу вновь набранный коллектив  у них не “хватало пороха”. Пришлось это   полностью взять на себя. Конечно, я контролировал работу и на других корпусах металлургического производства, но быстрее всего нужно было сдать ремонтные кузницу и литейку.
Как мы работали - трудно передать словами. В семь утра все уже на площадке. Условия дичайшие - грязь такая, что резиновые сапоги помогали только на дорожках, а чуть в сторону, и можно было утонуть в хляби. И тонули, и спасали. Питание было, конечно, неудовлетворительное. Возили обеды в контейнерах. Антисанитария дикая. Но, знаете, как в войну, практически никто не болел. С работы уходили не раньше восьми-десяти часов вечера. И так больше трех лет.
Начался буквально штурм корпусов, и ремонтная литейка – большой корпус - к новому 1968 году был готов для приема тепла. На улице минус 33, а тепло уже было перед магистралью, на корпус это еще триста метров трубы диаметром более чем метрового диаметра. Настрой был боевой. Сорок или пятьдесят человек: монтажники всех специальностей, электрики, рабочие-литейщики – все ждали моей команды. Время приближалось к часу ночи, я звоню Полякову, объясняю обстановку и прошу разрешения на подачу тепла. Он мне:
– Это функция строителей, спрашивайте у Николая Федоровича Семизорова, начальника Куйбышевгидростроя.
Я звоню Семизорову домой, мы уже были знакомы, он мне говорит:
– Вы  что, сдурели – ночь, мороз за тридцать,  вдруг труба лопнет, затопишь все, и до лета придется ждать. Это нужно делать днем.
Но мы все на взводе. Володя, мастер по теплу сказал взволнованно:
– Все сварили качественно, ништяк!! Если что-то, как говорится, раньше сядем – раньше выйдем.
И вот первая победа – тепло уже на входе в цех! Трасса выдержала. Даю команду: тепло подать в цех. Ура! Тепло в цех поступило на обе нитки и все в порядке. Время – пять утра.
Перед металлургическим производством два штабных домика. В каждом по три комнатки и кухонька. Один из них – мой штаб. В пять утра режем толстыми ломтями вареную колбасу, хлеб, на стол – бутылки со спиртом и бидончики с водой.
В шесть утра оставляем дежурных и разъезжаемся по домам, благо есть моя штабная “Нисса”, два “Жука” и один небольшой автобус. К трем  часам дня собираемся вновь,  теперь уже звонит Поляков и поздравляет с первой победой.
Каждый день на работу – к семи-восьми утра, а с работы – как придется, но не раньше восьми вечера. Зимой очень холодно, тридцать-сорок градусов, а осень, весна, да и лето – дикая грязь. Грязь, как говорили, николаевская, по колено. Одежда стандартная – зимой полушубки, валенки, шапки-ушанки, меховые варежки. В остальное время года главное – резиновые сапоги. Сегодня с позиций “перестройки” было бы дико видеть такой производственный энтузиазм, преданность делу, и все это при очень скромном, очень небольшом материальном благополучии. Не знаю, то ли ностальгия по молодости, то ли элементы воспитания, но, честное слово, тогда труд был тяжелее, но  радостнее.
Может быть, нашему поколению хотелось быстрее прорваться в новую жизнь, сделать что-то из ряда вон выходящее, но мерилом всего были труд и квалификация. Вместе с тем, мы и отдыхали, как правило, сообща. Вспоминается. Завод купил большой пароход, он и сейчас находится на “вооружении”. Мы, металлурги, заказываем этот пароход, грузим свои семьи, продукты и на воскресенье едем отдыхать. Все хорошо, весь день дети резвятся, мы, взрослые, отдыхаем по полной программе. При возвращении корабль садится на мель. Берег далеко, вокруг – никого. Проходит час, два, три – никакой помощи, ниоткуда. Дети просят есть. Собираем имеющийся хлеб,  женщины его режут, поливают подсолнечным маслом, солят, и все с аппетитом едят. К утру подходит буксир, снимает нас с мели. 
В воскресенье ходим на пляж, благо природа здесь изумительная. Зимой – лыжи. Покупаю всем лыжи с ботинками и креплениями. Мои, я имею в виду семью, лыжами занимаются без энтузиазма- сказывается среднеазиатская закваска. Лев в подвале соседнего дома оборудует спортзал.Вместе с друзьями  приводит в порядок заброшенное помещение, делает какие-то спортивные тренажеры, занимается штангой, элементами каратэ, с ним вместе тренируются его друзья. В тольяттинской газете того времени  появляется статья об этом спортзале. После статьи в газете, у подвала обнаруживаются хозяева, самостийных спортсменов  выбрасывают на улицу. Ребятам приходится разобрать спортивные снаряды по домам.
Лев кончает десятый класс  с медалью и поступает в наш политехнический институт. Ирина переходит в седьмой класс, жена работает в политехе, организует университет культуры - все при деле.
В феврале 1975 года мама умирает, и я ее хороню на еврейском кладбище в Ташкенте. Родители похоронены на разных кладбищах. Отец – на коммунистическом. Раньше я регулярно летал в Ташкент и приводил в порядок могилы,  теперь же, в связи с тем, что Узбекистан стал самостоятельным государством, все усложнилось.
Прибывает большой отряд молодых специалистов. Часть их едет стажироваться на заводы СССР, а некоторых отправляем “за бугор”. Сейчас они уже матерые руководители. Кого-то я вижу или знаю. Это Павел Чечушкин, Николай Бех, Леонид Пахута. Прошло более тридцати лет и в судьбах произошли глобальные перемены.
Вернемся к строительству первых корпусов и жилого района. Нам поручили строительство дома “4 П.” – девятиэтажка с шестью подъездами. Раньше нас начали строить энергетики во главе с В.А.Дехановым, параллельно – механосборщики во главе с М.Н. Фаршатовым. Первый дом сдал Вадим Алексеевич, второй – я, и третий – Марат Нугуманович Фаршатов.
На строительстве жилья я ввел вторую смену, которая начисто убирала дом, и утром рабочие трудились в хороших условиях, не спотыкаясь и не теряя дорогого времени. Этот метод мы потом использовали на строительстве в новом городе. Наш дом “4 П” строило строительное управление, начальником которого был  Михаил Петрович Горбунов, впоследствии заместитель генерального директора "АВТОВАЗа"  по быту. Он говорил, что опыт работы со мной  его многому научил. Уж не знаю, чему именно, но слышать приятно.
Одновременно нам, металлургам, было поручено курировать возведение третьего комплексного общежития и, главное, к новому, 1969 году дать тепло на этот большой комплекс. Сложилось так, что “азиату” пришлось в самых экстремальных условиях заниматься обеспечением теплом серьезных строящихся объектов. Было действительно, очень холодно, температура  ниже тридцати градусов, и  в этих условиях бригада металлургов сделала работу. У меня сохранилась фотография этого момента. Я вообще считаю, что патриотизм, который в настоящее время рассматривается, по меньшей мере, скептически, был большим украшением нашего народа. Очень больно видеть, как-то, что создавалось героическим подвигом всей страны, расхищается и присваивается кучкой, я бы сказал, шпаны. Самое обидное, что ничего эта публика не вкладывает в поддержание и развитие производства, в обновление оборудования. Только присвоение - их главный постулат.
Сразу же после новогодних праздников 1969 года мне было предписано выехать в Италию, в Турин, и возглавить находящуюся там группу инженеров металлургического производства. Через несколько дней  я с группой специалистов завода в пятнадцать человек вылетел в Италию из Москвы. В самолете мне досталось место рядом с кинорежиссером Сергеем Бондарчуком. Он спешил в Италию на съемки батальных сцен военных действий при Ватерлоо. С женой его, Ириной Скобцевой, мы перекинулись парой фраз. Меня очень тогда удивило, что она впервые слышала о ВАЗе, о Тольятти и искренне считала, что все это где-то в Италии. Мы с ним весь рейс беседовали,  у меня создалось впечатление, что у него в голове причудливая смесь мистического, религиозного и черт те, что еще, но было интересно. Всю дорогу, весь рейс Бондарчук пил коньяк и к прилету в Рим был уже достаточно нагруженным. Встретили его представители итальянской богемы и советского посольства.
Нас же встретил зачуханный представитель торгпредства и сообщил, что самолет на Турин будет через пять часов. Нам предстояло его ждать голодными и не имеющими возможность даже попить воды. Ведь не дали ни копейки, а сказали, что сразу выдадут лиры в Риме. Но на самом деле мы поимели ту обычную порцию презрения и равнодушия, которую получал и получает каждый человек в нашей стране.   Наконец,  прилетели в Турин, тут уж нас встретили друзья-товарищи,  прямо в аэропорту слегка нас “взбодрили”, а уж в общежитии был организован настоящий по-русски, хлебосольный прием.
Новый этап – впервые за рубежом, и не на дни, а на месяцы. Программа работ состоит из разработки совместно с фиатовцами проекта производства автомобилей во всех ипостасях, включая строительную часть, технологическую и  инженерную. Совместно с нами в Турине на ФИАТе находились представители проектных институтов различных направлений большая группа работников “Автопромимпорта”, которая осуществляла коммерческую часть по закупке проекта и огромного количества оборудования. Могу привести только одну цифру:  фирм-поставщиков оборудования было более девятисот. И контракты были не на рубли, а на миллионы и миллионы долларов.  К этим затратам нужно прибавить гигантские затраты на строительство жилья, социальной сферы, дорог и всего, что сопровождает создание нового города. Огромного промышленного комплекса.
Итак я в Италии и нужно быстро войти в ритм совершенно новых дел, новых функций, приспособиться  к новым условиям жизни в стране без знания языка. К глубокому сожаления, наша школа и институты не давали никаких знаний в языке, что как  минимум на пятьдесят процентов уменьшало коэффициент полезного действия сотрудников. Надо еще сказать, что вначале не было ни словарей, ни разговорников. К счастью в моей группе было пятнадцать человек, из них пятеро уже провели в Турине больше года и в какой-то мере преодолели языковой барьер.
Поселили  в обычном доме на улице Гамальеро, превращенном в общежитие. В трехкомнатной квартире мне дали отдельную комнату. В соседней комнате жили Павел Чепцов и Женя Благов, а в третьей – Станислав Казимиров. Ребята все надежные и боевые. Павел Чепцов – высокий, красивый, крепкий физически, исполнял функции руководителя алюминиевого корпуса. Женя Благов – кузнец, начальник участка кузнечного корпуса. Молодой специалист, уже был год в Турине и прилично владел итальянским. Третьим соседом стал Казимиров, опытный термист, занимался вместе с “Автопромимпортом” контрактацией термических печей. Казимиров в основном бывал в отъезде, в селении Граппа, где вместе с термическими печами был центр по изготовлению итальянской водки. “Граппа”, и он привозил полный портфель этой водки из каждой поездки.
Распорядок жизни был следующий: в восемь утра выезд на работу. Обед – в час дня в ресторанчике рядом с офисом. Затем опять работа до девяти-десяти вечера, и пешком  домой. Контора была расположена в самом центре Турина на пьяццо Сан Карло, что в переводе означает – площадь святого Карла. Офис  прекрасный, оснащен всем, что требовалось для нас – ксероксы, пишущие машинки, калькуляторы, а также автоматы по продаже сигарет, кофе, апельсинового сока. В подвале здания – дорогой бар со светлым и темным пивом. Попали в другой мир, о котором даже и не знали. Но у меня, например, психология советского человека сохранилась. Я видел, что у них, действительно, изобилие, и все для человека. Если он, этот человек работает, то по своему уровню может все на свою зарплату купить. Я видел сотни тысяч частных автомобилей, о которых наши люди только мечтали. Видел, что квалифицированный рабочий может в любую минуту приобрести автомобиль без большого финансового напряга. И вместе с тем,  в душе считал, что у нас лучше, что вот-вот и у нас будет все в изобилии. Это означало одно - нас с детства подвергали воздействию массированной  пропаганды. Ведь мне было уже сорок два года, и период зрелости уже наступил, но партийный билет и чувство патриотизма брало верх над здравым смыслом. Но где-то далеко-далеко, в отдаленных уголках сознания  мелькала порой крамольная мысль: “ А может быть, нас обманывают наши  идеологи?!”. Мелькнула и была погашена волевым усилием: “Не может быть, потому, что не может быть никогда!”. 
Когда я был у Полякова на первой встрече, в Министерстве автомобильной промышленности, из его кабинета, вышел человек среднего роста, худощавый, очень подвижный, красивый брюнет.  Поляков  сказал мне:
–Кацман Борис Михайлович, очень умный и толковый специалист. Наш начальник планового управления. Советую с ним познакомиться поближе.
Выйдя от Полякова, я увидел Бориса Михайловича, разговаривающего с помощником Полякова – Еленой Павловной. Дождался конца разговора, представился Кацману и сказал ему о совете Полякова познакомиться с ним поближе.  Для начала  предложил пойти пообедать в ресторан гостиницы “Берлин”. Там хороший ресторан, когда я был директором завода в Ташкенте, то, приезжая в Москву, обязательно пару раз там обедал или ужинал. Борис Кацман оказался, действительно, очень умным, высокоинтеллектуальным человеком,  с большим чувством юмора. Мы посидели в ресторане, а потом,  пошли гулять по Москве. Как - то очень быстро наладилось взаимопонимание.
В Турине мы с ним встретились как  родные. У него уже была тесная группа в составе главного бухгалтера Пишкова - для нас уже пожилого пятидесятилетнего, умного и остроумного человека. Анатолия Осипова – начальника управления труда, Виктора Миронова – начальника службы организации производства и вычислительного центра. Аркадия Джумкова – инженера вычислительного центра, главного нашего пролетария. Владимира Каданникова – начальника участка прессового производства, будущего генерального директора объединения "АВТОВАЗ". Эта группа вела четко размеренный образ жизни. Завтрак дома, обед в ресторанчике и ужин с легким возлиянием, с определенным кайфом и обязательно – с оригинальной закуской. Тут я впервые попробовал сырой телячий фарш. Это произведение кулинарного искусства было исполнено Пишковым виртуозно. В нашей коммуне участвовали я, Павел Чепцов и Женя Благов. Мы тоже, вернее я, готовили ужин, субботние и воскресные обеды. Например,  делали сами пельмени по очень простой технологии. В хлебном отделе, где была и выпечка хлеба, нам готовили тесто. В мясном магазине - фарш, лук для которого брали в соседнем овощном магазине. Все производилось в нашем присутствии, было свежайшим и,  кроме удобства, доставляло эстетическое удовольствие. Недалеко от нашего офиса, на пьяццо Сан-Карло был небольшой ресторанчик, где мы обедали. Я научил хозяина варить борщ, и наша публика, в основном, питалась у него. Он сказал мне, что стал богатым благодаря моим урокам и что если я приеду в Турин, то могу у него питаться бесплатно. Пора проверить: держит ли он слово!
Почему я так много пишу о питании, о бытовых условиях? Это, в конце концов, показывает уважение к человеку, а не просто звонкие лозунги. Работали мы много, даже очень много, но так же хорошо отдыхали, много ездили по Италии и многое увидели. После этой командировки я еще более десяти раз был в Италии и всегда восхищался ее красотой, историческими реликвиями, климатом и очень теплым отношением простых итальянцев к нам, русским специалистам, работающим на ФИАТе.
Кроме повседневных забот по проекту и анализу коммерческих предложений, мы вели  большую работу по переговорам с фирмами и участвовали в коммерческих сражениях, где старались сэкономить каждый рубль. Расскажу один очень характерный эпизод. Машины для изготовления головок блока закупались у французской фирмы “Вуазен”. Я был главным представителем от заказчика, а так как контракт был очень дорогой, то из Парижа приехал сам господин Вуазен, кавалер Ордена почетного легиона и личный друг генерала де Голля и Помпиду, в то время президента Франции. С собой он привез двоих специалистов фирмы, и с этой командой мне пришлось сразиться. В результате  двухдневных тяжелейших переговоров я уторговал у него сорок процентов от стоимости этих машин. Господин Вуазен пригласил нас, – меня, Ю.В. Калашникова, заместителя председателя  “Автопромимпорта” и Севу, переводчика, (было два часа ночи), в ресторан, чтобы отметить подписание контракта. Там же в ресторане он предложил мне работу у себя на фирме, пообещав хороший дом под Парижем и оклад на уровне начальника отдела
– Вот ты уторговал у меня столько денег, а, сколько ты сам за это получишь?
Я гордо ответил:
– Зарплату.
В ответ Вуазен сказал:
– Или вы все там идиоты, или у вас что-то есть секретное от нас.
У нас, действительно, было секретное оружие – наш безоглядный патриотизм, воспитанный государственной коммунистической машиной.
А вот некоторые зарисовки из нашей жизни на чужбине. Выезд жен вместе с мужьями был запрещен, хотя более года быть без жены молодому человеку не просто сложно, но и  сопряжено с психическими отклонениями. Часть мужчин заводила себе любовниц из персонала торгпредства, представительниц других министерств. Некоторые - из обслуживающего персонала. А значительная часть пользовалась услугами проституток. В Турине их было много, и на любой вкус. Но эти связи были сопряжены с серьезными осложнениями. Так, один из наших сотрудников связался с югославкой, которая “наградила” его сифилисом. Он, конечно, не знал, что у него, но появились язвы на теле и лице, и мы с ним и непременным профкомом (КГБ) поехали в госпиталь ФИАТа. Профессор быстро определил болезнь и сказал, что в Италии такого вида нет, и что мы завезли  этот подарок из России. А этот товарищ уже полтора года был без жены, и его не отпускали домой. После всего этого он пролежал месяц в госпитале, выздоровел и уехал в Союз. Как говорила одна женщина на сессии Верховного Совета,  у нас в Союзе секса нет, и говорить не о чем. А на самом деле посылка молодых людей в командировки от трех месяцев до двух лет с запретом выезда жен – это еще одна иллюстрация пренебрежительного отношения к человеку в нашей стране. Конечно, много тайных трагедий произошло у таких командированных.
Фиатовцы старались скрасить наш быт и в воскресенье, как правило, организовывали нам поездки в различные города Италии, благо вся Италия является красивейшей страной, полной исторических мест и потрясающей архитектуры. Несколько поездок  в качестве экскурсий я сохранил в памяти и фотографиях. Дважды был в Неаполе, один раз с экскурсией,  второй – в командировке. Запомнилось посещение развалин Помпеи. Нужно отметить,  что в те давние времена, когда случилось извержение Везувия, и был засыпан город, из раскопок, которые практически откопали город из пепла, стало видно, что помпейцы много веков назад жили лучше, чем наши отцы и деды. Дома, по тому времени, были очень комфортны, с бассейнами, водопроводами, большими верандами для отдыха, раздельные комнаты. В городе - масса общественных бань, где, как правило, собирались мужчины, и, кроме мытья, решали другие вопросы, в том числе и коммерческие. Бани были отлично спланированы, с бассейнами, отдельными кабинами. Мы ездили на Везувий, спускались в жерло вулкана, где предприимчивые неаполитанцы ставили печати на фото, удостоверяющие, что вы были в жерле вулкана, и конечно, брали за это лиры.
Были в Сорренто – это маленькая деревушка в окрестностях Неаполя и ее прославила песня “Вернись в Сорренто”. Неаполитанцы – интересные люди. Они  мало работают, но  весело живут за счет продажи всего, что можно продать. Подделок там очень много. Аркадий Джумков по дешевке купил часы. Через час они остановились, он открыл крышку, оттуда выскочила  пружинка и сразу же весь механизм часов разлетелся по комнате, в руках  остался только корпус с циферблатом и стрелками.
Северные итальянцы не любят южан за их полное безделье и веселый нрав. Вместе с тем, южане не любят северян и говорят о них, что  эти  пижоны даже в ванну садятся в галстуке и кроме работы ни о чем говорить с ними невозможно.
О второй поездке в Неаполь у меня более полные воспоминания по двум причинам. Во-первых, я был там пять дней, из них три дня рабочих и два выходных. Мы занимались цехом металлокерамики. Все прошло очень удачно, мы хорошо поторговались и  очень выгодно приобрели проект и оборудование. Цех металлокерамики работает уже более 30 лет. Это одно из лучших производств в стране. Запомнился ресторанчик “Санта Лючия”, он расположен на выдающемся в море мысочке. Сам ресторан представлял из себя небольшой каменный замок, как бы охраняющий Неаполитанскую бухту. Здесь мы впервые увидели поющих неаполитанцев с гитарами, большими шляпами, в национальных костюмах. Пели они для нас. Стол был великолепный. Нам принесли корзину с огромными лангустами, я ткнул пальцем в самого большого. Его тут же приготовили.
Два дня мы отдыхали на Капри в хорошей гостинице.  Нас трое: я, Юрий Калашников и Стас, переводчик – все высокого роста, я был самый маленький. На пляже недалеко от нас загорали три девушки восемнадцати-двадцати лет. Слыша наш разговор, они спросили, откуда мы. Сева-переводчик, парень двадцати пяти лет, предложил им угадать. Они сказали – скандинавы. Сева – нет. Немцы – тоже нет. Сева сказал, что мы русские. Их это очень заинтересовало. Была масса вопросов и, в конце концов, они пригласили нас домой на обед. Мы согласились. Девушки оказались канадками. У родителей одной из них  был прекрасный дом на берегу. Комнат – штук пятнадцать, сад – пять-шесть соток. Прислуга – садовник с женой, которая была еще поваром и горничной. В подвале – три-четыре десятка бочек с различными винами. Каждая бочка – не менее двухсот литров.
На второй день мы искали дом, где жил А. М. Горький, но так и не нашли. Отдых был хороший. Перед поездкой на Капри мы вечером хотели купить плавки,   свернули в сторону от центральной улицы. иТёё
И тут же чуть не влипли в историю. На нас  налетела группа подростков и стала предлагать всякое барахло, девочек,  начали нас тащить в разные стороны. Я говорю своим: бьем их и бегом в центр, что мы и сделали. Еле отдышались. Неаполь – бандитский город, город нищих и очень богатых.
Аналогичное посещение у меня было в Венецию. Впервые мы поехали  на экскурсию на два дня. Конечно, Венеция поражает. Это же нужно суметь на воде построить не просто красивейший город, но целую республику. Поражает все в этом городе. Я не хочу перечислять, что и где, это все уже давно описано в разного рода путеводителях, художественных произведениях, в воспоминаниях великих и не очень великих людей.
Первое – на меня произвел впечатление памятник  итальянским партизанам, установленный на воде. Ночью мы с Борисом Кацманом увидели освещенный  желтым прожектором плот. Он качался на воде, и на нем лежал человек в рваной одежде, с голыми ступнями ног, и это было так натурально, так реально. Оказывается, в этом месте была расстреляна группа итальянских партизан. Памятник до сих пор у меня перед глазами.
И второе – я был восхищен мессой, которая состоялась в соборе Святого Петра. Хор домохозяек, я так понял, пел “Аве Мария”. Там, в соборе  удивительная акустика, и настолько проникновенно звучал хор, что невольно все отзывалось в душе, в сердце.
И еще в палаццо дожей произвела впечатление внутренняя тюрьма, обитая кровавого цвета тканью и покрашенная такого же цвета краской. И комната пыток. Входная лестница в палаццо, по которой, по легенде, ходил Отелло. Были мы  в Милане, в театре Ла Скала, я слушал две оперы – “Лючия до Ламельмур” и “Любовный напиток”. Интересно, что сцена в Ла Скала  устроена так, что задняя  часть приподнимается, и видимость, соответственно, улучшается. Только когда показывается балетный спектакль, сцена ровная. Акустика, убранство в Ла Скала прекрасно выполнено.
У нас был курьезный случай, и потом мы долго его вспоминали со смехом. Дело в том, что служители в театре одеты в смокинги, и их одежда  украшена бутафорской цепью под золото. Так вот, Павел Чепцов захотел в туалет и вместе со мной и Женей Благовым подошел к человеку, одетому в смокинг и с цепью на шее и попросил его показать искомое заведение. Этот гражданин уже по-английски сказал, что  Павла не понимает. Тогда Женя Благов, знающий итальянский и немецкий, также попытался уточнить расположение туалета, но безрезультатно. В это время подошли трое индусов в чалмах и довольно воинственного вида и объяснили нам, что магараджа только что прибыл в Италию и не знаком с её нравами. Мы были, конечно, обескуражены, извинились, нашли настоящего капельдинера, и Павел был “спасен”.
Миланский собор, один из самых красивых в мире, тоже потряс великолепием своих скульптур. Их там несколько тысяч, и они выполнены великими мастерами. Мы сфотографировались на верхней балюстраде, и фотография эта сохранилась. В Милане я потом бывал много раз на различных фирмах, в том числе на  “Пирелли”. Дело в том, что Поляков считал меня кроме металлурга еще и профессиональным резинщиком. Мне  поручалось решать проблемы по производству резинотехнических изделий. Я познакомился с господином Пирелли – хозяином этой гигантской фирмы.  Сам Пирелли – очень демократичный  и трудолюбивый человек, был симпатичный и быстрый в движениях. Обедал он в рабочей столовой. Я как-то пришелся ему по нраву. Мы неоднократно обедали вместе, решали какие-то вопросы, и вот однажды он мне сказал, что он каждые шесть месяцев меняет автомобиль. Сейчас у него спортивная “Ланча”, и он ее может подарить или продать мне за чисто символическую цену. Например, за пятьсот тысяч лир. Я в месяц получал сто восемьдесят тысяч, и для меня это было реально. Но я, конечно, отказался, сказал, что у меня ее сразу отберут и еще пришьют какое-нибудь политическое дело. Пусть я даже ничего у него не покупал, и никаких коммерческих отношений у нас не было.
В ту мою командировку Милан запомнился  мне еще несколькими событиями. Как-то  приехал на фирму, а меня не встретили. Позвонил и мне сказали, что автомобиль поломался,  за мной выслали другую машину,  она будет через час, так как фирма была расположена на озере “Комо”, а это довольно далеко от Милана. Время было около десяти утра, и я решил прогуляться по утренним улицам. Прошел метров пятьсот и вдруг услышал стрельбу. Люди прятались в подъезды и арки домов. Я тоже последовал их примеру и увидел, как четыре автомобиля на большой скорости промчались мимо, причем две машины  карабинеров. Откуда шла стрельба, я не понял, но было неприятно.
Вернулся на вокзал и дождался уже там прибытия автомобиля. Фирма хорошо меня приняла, там уже был наш специалист Анатолий Зубарев, который впоследствии много лет работал со мной. Анатолий постоянно один жил в Милане.  Прекрасно изучил язык. Свободно читал и писал по-итальянски. За пять-шесть часов мы решили все необходимые вопросы, и фирмачи пригласили нас на обед в прекрасный ресторан в очень живописном месте. Оно было знаменито  тем, что здесь партизаны поймали Бенито Муссолини и его любовницу. Итальянцы очень темпераментно нам все это показали и рассказали.
Но вернемся к обеду. Ресторан был устроен на прекрасной альпийской лужайке. Сервис на высшем уровне. Во дворе ресторана был пруд, где плавали рыбы. Нам каждому дали по удочке, и мы поймали по рыбине, которых нам и приготовили. Устрицы, разнообразные деликатесы, спагетти в сопровождении прекрасных вин и виски, на финише разнообразные сыры,  вот  итальянский ресторанный стол. Кроме того,  фрукты,  овощи и мороженое.
Одним из моих командировочных заданий являлась организация отправки кораблей с оборудованием для завода из Генуи. Вначале я был на экскурсии в городе, в доме, где родился Христофор Колумб, и мы были на Генуэзском кладбище. Неизгладимые впечатления оставили произведения  известных скульпторов, причем разных эпох. Здесь же могила партизана Федора Полетаева, нашего соотечественника. Он попал к немцам в плен, бежал,  организовал отряд с участием итальянцев  и воевал с фашистами.
С Генуей у меня связан интересный случай. Я уже ездил один, без переводчика, и хорошо ориентировался в порту. Корабль подводили к причалу, и я пошел на набережную поглазеть и что-то купить в магазинах, в значительной степени, торгующих контрабандой. Все это дешевле в два-три раза, чем в городе.  Впереди меня шла группа туристов и звучала русская речь. Я подошел поближе и понял, что это узбекская группа из Ташкента, и  заметил среди них директора трансформаторного завода из Чирчика, с которым  не раз встречался на различных хозяйственных активах Узбекистана. Подошел ближе, хлопнул его по плечу:
-А ты что  здесь делаешь?
Надо понять то время, когда нас накручивали шпиономанией, провокациями и всякой другой тягомотиной. Увидев меня, он рванулся в сторону:
– Я вас не знаю!
– Не притворяйся, мы с тобой давно знакомы.
Видя, что у него может быть нервный срыв, я сжалился и объяснил, что  здесь в командировке и даже показал ему удостоверение. Вся группа обрадовалась,  попросили меня  помочь им купить что-нибудь по дешевке. Денег у них было очень мало, но мы хорошо отоварились за счет контрабанды.
В Генуе  был еще один интересный случай. Я приехал с нашим сотрудником по делам на какую-то фирму. Автомобиля не было, мы пошли в полицейское отделение при вокзале и позвонили на фирму. Пока не было машины, полицейские забросали нас вопросами, буквально обо всем – от квартплаты, стоимости учебы, стоимости автомобиля, до забастовок. Угостили нас хорошим вином. Просидели мы около часа. И вдруг мой напарник вспомнил, что кейс с документами он оставил на скамейке в зале ожидания. Как же мы были удивлены, что в этом портовом городе, на вокзале,  не украли, надо сказать, хороший кейс.
Во Флоренции я был, вероятно, десяток раз. Там на площади, где находится галерея Уфицци, есть в полуподвале ресторан, которому более семисот лет. В нем, наверное, несколько сотен мест, а потолков не видно, так как они закрыты копчеными свиными окороками.
Я очень много работал в офисе  и в цехах. Что скажешь, работа  это наш стиль, а самоотдача – элемент нашего воспитания. Другое дело, трудно писать о работе так же, как о Флоренции или Вероне. Кстати, о Вероне – прекрасный город, родина Ромео и Джульетты. Мы были в домике Капулетти, стояли под балконом. Во дворе – бронзовая статуя Джульетты. По поверью, тот, кто прикоснется к груди Джульетты, будет любим и сам полюбит. В связи с этим вся статуя – окисленная бронза, а грудь сияет, как золотая. Каждый мужчина, зайдя во двор, старается коснуться груди Джульетты. Я не был исключением. Вообще, нужно быть Шекспиром, чтобы роман четырнадцатилетней девочки и шестнадцатилетнего мальчика увековечить на всю историю человечества.
Жители Вероны  дают путевку певцам в театр Ла Скала. В Вероне большой открытый амфитеатр с каменными сиденьями, под каждым из них – большая открытая амфора. Именно эти амфоры создают потрясающую акустику. И если во время выступления певца или певицы есть успех, то путевка в Ла Скала обеспечена.
О Риме тоже все сказано, но все же. Колизей потрясает своей громадой, но главное – это его инженерное решение. Опишу так, как мне это увиделось. Огромная арена, а под ней – сотни сооружений всяческого назначения. Помещения гладиаторов, клетки и вольеры для зверей, система водоснабжения, канализации, вентиляции – и все это было спроектировано и сделано много веков назад! Поразила герметичность, на нее наливали воду, и в представлении участвовали галеры. Какие были инженеры в то время!
Я ничего не сказал о Турине – промышленной столице Италии. Турин – это в первую очередь ФИАТ. ФИАТ – хозяин Италии, более трети промышленности всей страны прямо или косвенно завязано на производство ФИАТа. Кроме легковых и грузовых автомобилей, микро- и макроавтобусов, Строит самолеты, морские суда, мощные дизельные электростанции, и еще, и еще, и еще. О нем можно сказать, что этот монстр, хозяин Италии, и ее господин.
Турин расположен в очень живописном месте, у основания горы Суперго. К несчастью, эта гора послужила могилой лучшей футбольной команде Италии. Самолет, на котором летела она, разбилась об эту гору.
Север Италии – это провинция Пьемонт. Она время от времени переходила от Италии к Франции и наоборот. Сама застройка Турина напоминает наш Питер, Париж, Милан. Это чисто европейский город, чистый, с хорошо развитой инфраструктурой. Река По, протекающая через город, освежает его. Честно говоря, какие-то особые исторические места я не видел в силу своей занятости и нашего обычного “успею” - ведь я здесь живу. 
Дел в Турине было невпроворот. Проект технологической части делали фиатовцы, но мы также участвовали, так как уже насмотрелись передовых технологий. Кроме того, мы как  специалисты участвовали в коммерческой части контрактов. Технология закупки была простой. Мы вместе с ФИАТом объявляли тендер на необходимое оборудование или оснастку. Десяток фирм предлагали свои услуги, но ФИАТ доверял из них трем или четырем и давал нам добро. Мы, в свою очередь, знакомились с характеристиками, если нужно, выезжали на место, боролись за снижение цены и участвовали в подписании контрактов.
Молодец был Марат Нугуманович Фаршатов – директор механосборочного производства. Он заложил резервы на двойную мощность. Надо сказать, что в европейской практике принято закладывать до сорока процентов в резерв.
В Турине у меня не сложились отношения с руководителем  нашей делегации Анатолием Анатольевичем Житковым. Житков был бывший начальник одного из главков Минавтопрома, а на заводе у нас стал замом Полякова по производству. Умный, остроумный и довольно общительный человек. Самый старый из руководителей ВАЗа, 1913 года рождения. Много курил и был немного похож на Пальмиро Тольятти. В делегации знали его характер и почти все ладили с ним. Я думаю, что был не прав и конфликт у нас случился спонтанно.
На одной из оперативок он обложил меня матом, правда, он это делал  в отношении и других руководителей. После планерки я остался и заявил ему, что  не хуже его знаю этот язык, но оскорблять меня не позволю. Он мне сказал, что материт он только тех, кого уважает, и чтобы я не волновался. Но этот инцидент случился при моих подчиненных, и я  уже “завелся”,  он может меня не уважать, но материть себя я не позволю. Я написал заявление с просьбой вернуть меня в Тольятти. В это время в Турин прилетал Поляков, и вопрос отошел в сторону. Виктор Николаевич сразу же начал поручать мне отдельные задания,  я стал у него “офицером по особым поручениям”.
Работа с Поляковым требовала максимального напряжения и полной самоотдачи. Приходил домой не раньше двенадцати ночи, а уезжал к восьми утра. Из этого “итальянского периода” хотел бы вспомнить  два эпизода. Первый состоял в том, что во время переговоров с инженером Буффа, а это был генеральный директор автомобильного дивизиона ФИАТа, приблизительно в семнадцать-восемнадцать часов Поляков мне говорит:
– Организуйте поездку в город Александрию на фирму (названия не помню), которая делает пресс-формы  гальваническим методом. Возьмите пару специалистов по вашему усмотрению и назначьте выезд на двадцать один час.
Я сразу же пошел в фиатовскую службу протокола. Ею руководила госпожа Диметрина, (как нам говорили, тесно связанная со спецслужбами Италии). Я сказал ей об указании Полякова, она ответила, что это зона НАТО и для оформления поездки потребуется две недели. Я ей в ответ:
-Ехать нужно сегодня, в девять вечера.
-Нет, инженер Кислюк - это нереально.  Обращайтесь к инженеру Буффа.
Я подошел к Буффа и изложил обстановку. Он сказал:
-Все решим, и переводчика тоже дадим нашего.
В двадцать один ноль-ноль во дворе стояло четыре автомобиля. Два ФИАТ-130 – представительские для нас, автомобиль карабинеров и автомобиль полиции. Вот какой авторитет был у Полякова в Италии. К Полякову в автомобиль по его указанию я посадил начальника цеха оснастки Юдина, во второй автомобиль со мной сел представитель министерства нефтехимической промышленности. А переводчик сел в автомобиль полиции. И вот наш кортеж во главе с автомобилем карабинеров и мигалкой на большой скорости рванул на Милан. Александрия, финиш нашего броска, был за Миланом. К полуночи мы прибыли на место, и  фирма во главе с хозяевами, всеми рабочими ждала нас. И все у них работало. За час с небольшим мы осмотрели  производство, получили ответы на  вопросы. Записывал все только я один. Юдин и работник министерства только смотрели. Во втором часу ночи мы выехали назад – домой, в Турин. По дороге Поляков остановил наш кортеж и попросил меня организовать хоть какой-то ужин. В три ночи мы с переводчиком постучали в дорожный бар. Там  закусили бутербродами,  выпили по сто граммов коньяка. Поляков не пил и  напомнил мне, что в восемь утра у нас переговоры. В четыре утра мы были дома, а в восемь я уже был на переговорах. Инженер Буффа спросил меня, как съездили и когда приехали.
- В четыре утра.
– О, мама миа! О, боже мой!
Переводчик не явился, он позвонил и сказал, что два дня должен отдохнуть после такой поездки.
Еще один случай произошел через  месяц, точнее в следующий  приезд Полякова. Совещание было на самом высоком уровне, в нем принимал участие первый вице-президент ФИАТа инженер Боно. Немолодой, полный, с пронзительным взглядом черных глаз. Мало говорил, но слово его было решающим в любом споре. Главным вопросом явилась закупка для пуска завода партии комплектующих узлов и агрегатов. Этот перечень мы сделали вместе с фиатовцами, и сумма составила двадцать шесть миллионов долларов по оптовым ценам с учетом скидки на большой объем закупки.
Поляков приехал с разрешением закупки, подписанным А.Н.Косыгиным – председателем Совета министров СССР. Но в этом разрешении значилась сумма в восемнадцать миллионов долларов. Разница в восемь миллионов - это по тем временам восемь тонн золота высшей пробы. Хочу точно изложить диалог между сторонами – Поляковым и инженером Боно. Я присутствовал от начала и до конца этого исторического совещания. Время уже семнадцать часов, а в восемнадцать Поляков на поезде должен был выехать в Рим и оттуда лететь в Москву.
Поляков:
– Вы понимаете, господин Боно, что в этом списке, составленным нашими совместными специалистами, нет ничего лишнего и без этого объема нельзя запустить завод в рабочее состояние.
- Да, наверное, вы правы, господин Поляков.
Далее Поляков говорит:
– Вот у меня бумага, подписанная председателем Совета министров правительства нашей страны, в которой на эту проблему нам выделяют восемнадцать миллионов долларов. Прошу вас рассмотреть возможность продажи нам всего объема комплектующих узлов, агрегатов и элементов кузова вот за эти деньги.
Боно излагает свою точку зрения:
– Вы, инженер Поляков, понимаете, что я капиталист в полном смысле этого слова и себе в ущерб ничего не могу делать, да и акционеры меня просто не поймут. Нужно, вероятно, заключить контракт на весь объем, но расчеты производить значительно позднее, вот на это я могу согласиться. Причем никаких процентов мы брать не будем.
Поляков:
– Я не имею права обманывать свое правительство. У нас это вообще нельзя даже себе представить. Деньги строго регламентируются. Вы же понимаете, что без этого набора изделий завод запустить нельзя.
Время уже восемнадцать часов, поезд должен пойти в Рим, но мне говорит переводчик, что поезд ждет Полякова. И весь народ в составе также ждет, не зная, что произошло, почему стоит поезд. Наконец инженер Боно подписывает контракт в сумме восемнадцать миллионов на весь объем изделий. При этом он говорит, что  они на других контрактах  компенсируют убытки.
Время седьмой час, завозят тележки с водкой, бутербродами с икрой, рыбой, мясом. Все пьют одну, вторую рюмку. Поляков, Боно и мы, полдюжины человек садимся в пять автомобилей и мчимся на вокзал. Поезд стоит и ждет Полякова. Автомобили наши стоят прямо на перроне. И поезд, наконец, трогается. Не зря Полякова в Италии называли “Гранде капо” – большой начальник. Уважали его все руководители нашей страны, Италии и ФИАТа, точнее, вся промышленная Италия. После возвращения нас из Александрии было совещание у Буффа, и в перерыве он мне говорит:
– Если бы у нас в Италии был такой человек как ваш Поляков, он бы стал руководителем государства. Неужели ваши партийные начальники этого не замечают?
Инженер Буффа очень умный, интеллигентный человек и специалист по автомобилям высочайшего класса. Он был очень богат, имел заводы в Италии и Германии. Но не зря говорят, что богатые тоже плачут. У него в семье произошло страшное несчастье. При нем дочь выбросилась из окна из-за несчастной любви, а девчонке было всего семнадцать лет. Отец пытался схватить ее за ногу, и не смог удержать. Из-за этого у него самого случился инфаркт. Она  была его единственным ребенком.
Чтобы не заканчивать итальянские воспоминания на грустной ноте, расскажу веселое приключение с участием нашего генерального директора. В одно из воскресений, в период пребывания Полякова, фиатовцы вывезли нас на Средиземноморское побережье покупаться, отдохнуть и позагорать. Приехав на место, мы все разделись и собрались первый раз окунуться. Поляков, будучи сам в трусах, остановил нас и сказал, что сейчас на пляже проведем совещание, так как здесь нас никто не слышит, и пусть каждый доложит о ходе дел по его профилю. Можно представить такую картину: сидят  кружком три десятка раздетых мужчин и что-то обсуждают. Пляжное совещание затянулось более чем на час, и мы были очень недовольны, а потом вся делегация хохотала. Такой трюк мог выдать только Поляков.
Я чуть отвлекусь и выскажу свою точку зрения на классификацию человечество вообще. Я делю по жизни людей на три категории: это созидатели, разрушители и потребители (можно назвать их еще равнодушные). Причем такая классификация не обязательно говорит, что это плохой или хороший человек. Это просто свойство натуры. И разрушители –  не обязательно плохие люди, это просто их натура. Например, Горбачев – хороший человек, умный, а вот разрушил СССР, не подготовив ничего взамен.
Моя командировка  в Италию заканчивалась, и я уже начал собираться во Францию. Задание – приемка оборудования. Приемка – это ответственное дело, но вместе с тем рабочий день ограничен работой фирмы. Второе, по контракту фирма обязана сдать оборудование в монтаж и в период шефмонтажа довести его до проектной мощности. Работа по приемке хороша еще тем, что фирма “умасливает” приемщика и хорошо организовывает его досуг. Вот с таким  настроением я готовился к броску в Париж. Провожали меня активно, и я только в два часа ночи лег спать, а машина в  аэропорт, который находился в Милане должна была прийти в шесть утра. Без десяти шесть звонок в дверь,  за ней стоит знакомый водитель:
– Пора ехать.
Я заскочил в комнату, взял чемоданы. Водитель, посмотрев на меня и гору бутылок, сказал:
– Вам, пожалуй, нужно немного одеться.
Действительно, я был босиком и в одних трусах. Голова, конечно, гудела, но я быстро оделся и пошел к машине. До Мальпенсо (аэропорт в Милане) мы доехали благополучно, я пошел оформлять билет и только тут понял, что  на тумбочке забыл ключи от чемоданов и советские деньги. В аэропорту  успел побриться, и таможня меня пропустила без досмотра. Вероятно, я на них сильно дыхнул. В аэропорту в Париже меня встретили работники торгпредства и “Автопромимпорта”. Хотя я и позавтракал в самолете, на их предложение закусить в Париже  с удовольствием согласился. Попросилтолько, чтобы завтрак был в ресторанчике недалеко от Эйфелевой башни. Ребята очень трогательно все сделали, но в конце трапезы один из них сказал:
– Тут вам телеграмма от Полякова.
Сердце сразу забилось, в предчувствии, что меня ждет какая-то “пакость”. Так и было на самом деле, в телеграмме Поляков приказывал  срочно прибыть в Тольятти по производственной необходимости.
Ребята уже взяли мне билет и повезли в другой аэропорт, то ли Орли, то ли Бурже. Можно представить мое настроение, но деваться некуда. Еду домой. Таможенники снова меня пропускают без досмотра моего огромного чемодана. Я иду с сумкой, в которой магнитофон, а под ним сотня разных шариковых ручек. Сажусь в самолет и через несколько часов оказываюсь в Шереметьево-2. Среди вещей моего чемодана не оказалось и налегке выхожу на перрон. Нужно перебираться в Шереметьево-1, откуда летят самолеты в Самару. Но деньги  забыл в Турине на тумбочке,   “гол, как сокол”. Что делать? Достаю шариковую ручку и предлагаю первому же водителю довезти меня на Шереметьево-1.
– За такую ручку я вас довезу  и в столицу.
В то время шариковые ручки только появлялись у нас в стране. В общем, я в  Шереметьево-1, а денег на билет у меня нет. Мотаюсь по аэропорту в надежде кого-то встретить и вдруг вижу – идет Поляков. Я – к нему, и прошу дать денег на билет всего двадцать два рубля, и слышу:
– У меня только пятерка.
Что делать? Достаю хорошую по тем временам, многоцветную шариковую ручку, подхожу к одному офицеру, излагаю ему проблему и прошу купить ручку. Он берет ее у меня, говорит, что она стоит “стольник”. Мы покупаем мне билет до Тольятти, вернее до Курумоча, и идем обмывать покупку.
Поздно вечером я уже в Курумоче. Что делать? Звоню домой жене:
– Ты уже в Париже?
– Если Курумоч  – Париж, то – да. Нужно меня встретить.
Через час за мной приезжает кто-то из товарищей. К сожалению, дома было не все в порядке. Лев уронил тяжелую штангу себе на ногу, образовалась гематома,  встал вопрос о сохранении ноги. Все это было в мое отсутствие. Жене пришлось пережить многое.
По приезду я решил пару дней отдохнуть, а потом разобраться, зачем меня сдернули с Парижа. Но на другой же день меня вызвал Поляков и объяснил, почему он меня вызвал. Дело в том, что одиннадцатый корпус – главный чугунолитейный  практически не строился. Мы не сможем нормально пустить в работу автозавод без этого корпуса. Даже с помощью других заводов страны, замены этому корпусу нет. Дело в том, что только за блок цилиндров итальянцы назначили цену в пятьсот тысяч лир, а весь автомобиль стоил миллион сто тысяч лир. Вот Поляков и поручил мне разобраться и дать предложения, как менее чем за год построить этот корпус, смонтировать оборудование и дать литье.
Обстановка на корпусе была абсолютно мертвая. Работало шестнадцать человек - восемь монтажников и столько же строителей. Наших людей, то есть вазовцев, вообще не было. Все требовалось увеличивать в сто раз. Башмаки под колонны были установлены на восемьдесят процентов, а колонны – на тридцать-сорок. Корпус огромный, сто десять тысяч квадратных метров. С плавильным отделением на втором этаже, с  земледелкой на первом. У нас в Союзе ничего подобного  не было. Пока я разбирался и готовил предложения, на завод приехали заведующий отделом машиностроения ЦК КПСС В.С.Фролов, министр энергетики П.С.Непорожний и министр Минмонтажспецстроя Ф.Б. Якубовский. Осматривая стройку, они приехали и на наш корпус. Поляков поручил мне проинформировать руководство о положении дел. Я все подробно пояснил,  еще сгустив краски, и дал ряд крупных предложений. Они все приняли и сказали мне, чтобы я не стеснялся, а при необходимости звонил им в любое время. Сегодня думаю, что это была их большая ошибка, так как я за этот неполный год задолбал их всех, но корпус вытянул. Через месяц после моего приезда на корпусе работали тысяча шестьсот строителей и монтажников и около двухсот заводчан.
Чугунолитейный комплекс, или “корпус 11” является самым сложным организмом АвтоВАЗа. Уникальное  многотонное оборудование. Фундаменты каждой печи состоят из нескольких десятков внутренних каналов для прохода кабелей, труб охлаждения , систем управления. Выполняли их не строители , а производственники, работники ВАЗа. На свежего человека это гигантское хозяйство производило неизгладимое впечатление. Сложнейшие конвейеры, ограмные печи ожидания, уникальный по конструкции пандус.  Пришлось ломать некоторые стереотипы: “Все знают о литейном производстве все! Даже уборщица  тетя Настя  определяет литейный брак и квалифицирует его.” Чтобы поднять “чугунку” от нуля до уровня общестроительной готовности мы ежедневно, в 20-00,  проводили заседание штаба строительства. В любую погоду, в любой день, включая праздники, воскресенья и субботы. Работы шла в две смены, если необходимо то и в три. В заседении штаба участвовали: управляющий стройтрестом или его заместитель по производству,  заместитель управляющего объединением Минмонтажспецстроя, начальники строительных участков и начальники строящихся цехов.  Приведу  один день из моего рабочего дневника тех лет. Вопросы строителей:
· Нет арматурных конструкций под участок обрубки.
· Необходимо тридцать ЗИЛов бетона в смену . Вчера привезли только 25 в первую смену, а во вторую 20 ЗИЛов.
· Во вторую смену не привезли обед.
· Срочно необходимо двести пар валенок.   
Монтажники:
· Строители не сдали под монтаж участок между восемнадцатой и двадцатой колонной.
· Нет элементов воздушных конвейеров обрубки
· Автобусы подали из города на час позже.
· Металлурги не принимают готовый участок земледелки, слишком много замечаний
· Вышел из строя трансформатор, запитывающий северную часть корпуса.
· Нужен еще один ДЭК (дизельэлектрический кран)
Металлурги:
· Строители не сделали арматуру на фундаменте одной из плавильных печей.
· Печь ожидания не подали в монтаж.
И так ежедневно. Все нужно срочно и качественно. 
Конечно, решение многих вопросов можно было поручить подчиненным, но были и такие, которые требовали моего личного вмешательства. Одной из таких коварных проблем оказались валенки. Строители получили их тысячу штук и ни одного больше. Прошу наших снабженцев помочь. Отвечают: “Невозможно!!” А много ли сделаешь без валенок  при минус тридцать? Звоню министру энергетики  П.С. Непорожнему, прошу адресно помочь. Заодно прошу походные кухни и ДЭК ( дизель-электрический кран). Он решает эти три вопроса сразу.  А вот с Поляковым   приходилось действовать по другому. Ставлю перед ним пять вопросов из которых три позарез необходимо решить.  Обычно такие номера проходили, то есть три он решал , а два откладывал.
Эпопея на чугунке не была бы полной, если бы я не рассказал о награждении. Корпус мы смонтировали вовремя, и Поляков, который обычно никого не хвалил, сказал, что я сделал невозможное. Действительно, пахал по шестнадцать часов в сутки и заставлял всю свою армию делать то же самое. И вот начались первые награждения. Меня пригласил секретарь парткома завода И.Л. Рымкевич, сказал, что я представлен к награде Орденом Ленина и попросил дать некоторые сведения. 
Пришли награды, но мне ничего не дали.  Рымкевич объяснил, что должны были дать на завод шесть Орденов Ленина, а дали пять. “Все понимаю - на мне кончилась очередь.”
За пуск ВАЗа, когда я уже работал начальником центрального производственного управления всего завода, меня также оформили на Орден Октябрьской революции, но тоже ничего. Причина на поверхности - антисемитизм. Тот, кто не сталкивался с этим  явлением лично, не поверит и не поймет, что дело  именно и только в этом.   
К сожалению, что бы ни говорили разные политические и хозяйственные деятели, антисемитизм и сегодня является государственной политикой. Для примера, в числе олигархов кроме Гусинского и Березовского не называют никого. Я им не симпатизирую, но у нас есть люди гораздо богаче их и играющие решающие роли в России, а о них не говорят. В каждом городе есть свои миллионеры. Например, в Тольятти их сотни, в Москве десятки тысяч, в Самаре сотни, а на Урале, в Сибири – нефтяные короли, которые обкрадывают Россию в размерах российского бюджета.
Да что говорить, в мою бытность в руководстве "АВТОВАЗа" заместителем генерального директора по кадрам был некто Пастухов. В восьмидесятые годы его направили в подшефный Кошкинский район заниматься сельским хозяйством. Шефство над Кошкинским районом осуществляла моя служба.

0

13

В Кошках до сих пор меня уважают и всегда приглашают на все праздники. И вот как-то в бытность Пастухова в Кошках проходило какое-то мероприятие. И Пастухов, крепко напившись, начал откровенничать со мной.
– Ты не обижайся на меня за ордена, это я с секретарем обкома Калининым дважды вычеркивал тебя из списков на награждение. Калинин мне говорил: “Вы что суете жида на такие ордена? Пусть скажет спасибо, что работает руководителем.”
Пастухов  все время пытался убрать меня с завода. То предлагал уехать в Саранск на Центролит, то на Урал. Я ему говорю:
– Ну и как тебе сейчас, хорошо после всех гнусностей?
Он признался, что еще с комсомола не любил евреев. “Так в чем же причина?”- спросил я его. “А что вы везде лезете!” Примитивный  ответ антисемита. Воинствующий антисемитизм является первым признаком деградации  общества. И еще одно. Страна, где создаются такие условия, что евреи из нее начинают массово уезжать - обречена. История это доказала.
Еще  пример. Заместитель Промыслова, мэра Москвы, и начальник управления транспорта Москвы  пригласили меня создать службу автосервиса. В принципе, все оформили и принесли  Гришину (первому секретарю горкома Москвы) на подпись. И тот заявил: “ Нечего еврея тащить в Москву, у нас своих хватает.” А Гришин в то время был членом Политбюро ЦК КПСС.
Наступил 1970 год, все готовились к пуску завода. Сразу  после новогодних праздников 1970 года вызывает меня Поляков и в присутствии своего заместителя по производству Житкова   говорит, что  назначает меня начальником центрального производственного управления “АВТОВАЗа”. Это управление будет управлять всеми производствами по выпуску автомобилей. Управления еще как такового нет, но я должен его создать и задействовать.
- Я не автомобилист, Виктор Николаевич и не участвовал в производстве автомобилей. Кроме того, я не работал на предприятиях массового производства.
- Вы проявили  себя как способный организатор,  по моему мнению – лучшей кандидатуры у нас нет.
Я уже говорил, что с Житковым у меня не сложились отношения, и мне не хотелось с ним работать. Житков это понимал, но сказал, что он разделяет мнение Полякова и будет при необходимости мне помогать. Так я начал свою деятельность в новом качестве.
Главное – состыковать всё и всех. Мне в заместители дали Льва Голяса, и я был очень рад этой кандидатуре. Лев – человек нестандартного мышления, с прекрасной памятью, быстрой реакцией и пространственным видением. В функции управления входила состыковка всех производств на поставки изделий для главного конвейера, доработка автомобилей после их сборки и отгрузка автомобилей заказчикам. Плюс к этому - содержание зданий и сооружений, восстановление остекления. Это  описано самыми крупными мазками, а каждая   операция требовала определенного подхода, которых мы не знали и даже не представляли.
Например, системы конвейеров поставки изделий на сборочный конвейер составляли десятки километров. Правда, у нас был вычислительный центр, который мог управлять всеми этими манипуляциями, но даже при наличии программ все равно это было очень трудно и сложно. Для меня, конечно, все было внове. Приходилось все время осваивать совершенно новые процессы и, главное, новые производственные отношения. Как говаривал В.И.Ленин, нужно было учиться, учиться и учиться.
Подготовка к пуску и ввод мощностей первой очереди завода приходилось в сложнейших условиях строительства. В эксплуатацию нужно было вводить первую нитку конвейера в то время, когда вторая и третья еще находились в монтаже. Из огромных листов ткани сделали стену, отгораживающую первую нитку. Проверили все подводящие линии конвейеров, по которым должны были поставляться узлы и агрегаты. У ФИАТа купили тысячу комплектов разобранных автомобилей с кузовными деталями. Подготовили главный кузовной  конвейер и начали варить кузова. Все это я описываю для того, чтобы был понятен тот гигантский объем работ. Требовалась полная состыковка.
В то время все глобальные мероприятия обычно приурочивали к какому-то революционному празднику. В данном случае предполагалось собрать первые автомобили ко 100-летию дня рождения В.И. Ленина. Восемнадцатого апреля 1970 года из склада уже окрашенных кузовов подали на главный конвейер шесть кузовов и приблизительно в восемь вечера включили. Поляков уехал домой,  сказав:
– Вы сами разберетесь.
Остались технический директор Е.А.Башинджанян, Ю.А. Елкин – директор сборочно-кузовного производства. Я взял на это мероприятие сына, Борис Сидорович Поспелов привел с собой дочь, – Б.С.Поспелов был заместителем главного конструктора. ФИАТ назначил ответственным за пуск конвейера на ВАЗе  сеньора Кремонини. Были наши бригады сборщиков и итальянские бригадиры,  на подстраховке.
Всю ночь конвейер двигался, и мы за ним.К утру были собраны,  отрегулированы и опробованы все шесть машин. Вот так начинался вазовский автомобиль.
Так начался взлет производства наших малолитражек, которых сейчас уже произведено более двадцати миллионов. Но мне пришлось все организовывать впервые. В жизни, я считаю,  мне повезло во всем. Первое, это жена и дети –  лучшее, что дала мне жизнь. Что касается работы, то я столько делал впервые и  этим горжусь. Даже поверхностное перечисление говорит о многом. Впервые сам варил сталь, а потом учил других. Впервые прямо со студенческой скамьи стал начальником литейного цеха. Впервые на партийном поприще сделал  малую “революцию”, организовав “Инженерный час”. Впервые, став директором завода резинотехнических изделий,  показал химикам, как надо выводить завод из прорыва “революционным путем”. Впервые, организовав управление смежных производств ВАЗа , разработал и распределил по министерствам первую разделительную ведомость узлов, деталей. Впервые участвовал в качестве начальника штаба в строительстве металлургического производства, контрактации оборудования, строительстве жилья. Впервые организовывал планирование и стыковку производств автомобильного завода. Впервые организовывал отгрузку автомобилей. Впервые в Советском Союзе создавал систему автосервиса. Конечно, я горжусь всем этим и понимаю, что не зря прожил жизнь.
Итак, завод начал раскручивать обороты. Потому что первую тысячу машин сделали быстро и шутя, а дальше, даже при наличии купленных узлов и деталей, ежедневно возникали проблемы. ФИАТ нам здорово помогал.  При необходимости я звонил в Италию, и оттуда шла отгрузка необходимых изделий или материалов.
Работали день и ночь, не знаю даже когда  отдыхал. Приведу лишь один пример. В боковину кузова вваривалась корончатая гайка М6, и вдруг обнаружилось ее отсутствие. Таких гаек наши метизные заводы не делали. Я позвонил на ФИАТ инженеру Буффа, он поручил немедленно привезти гайки в Торгпредство,  итальянцы быстро доставили мешочек гаек в Рим. Я попросил передать их с первым самолетом и известным нам пассажиром. И вот представьте, этот мешочек с гайками привез Сергей Бондарчук,  а в аэропорту его встречали наши представители. И сразу уже на другом самолете, отправили к нам в Тольятти. Это то, что касается прямого снабжения. А капризы погоды срывали поставки комплектующих, и мы снимали некомплектные машины.
Поляков считал меня опытным резинщиком, и вопросы, которые возникали в этой области, он сразу навешивал на меня. В автомобиле самыми ответственными резинотехническими изделиями являются три позиции, от которых зависит безопасность людей. Это тормозные шланги, муфта “Джубо”, которая соединяет элементы карданного вала, и подвесной подшипник, на котором держится карданный вал. Вот эти изделия и ряд других временно, до пуска Балаковского завода должен был делать Волжский завод РТИ, находящийся в городе Волжске – недалеко от Волгограда. Но изготовление их задерживалось, и Поляков решил сам разобраться с этим заводом. Взяв меня и заместителя главного конструктора Поспелова, Он вылетел в Волгоград. Дела на заводе резинотехнических изделий шли неудовлетворительно, и Поляков, вместе с нами, поехал в обком партии и попросил секретаря оказать содействие в решении этих вопросов.
Разобравшись с обстановкой, Поляков в поезде, с тридцатью ящиками комплектующих (сложенных в тамбуре) уезжает в Тольятти, а меня оставляет в Волжске. “Будете здесь до Нового года, и и не ослаблять усилий по поставкам на ВАЗ.” Двадцать шестого декабря, я прилетаю в Тольятти и иду докладывать Полякову, что все выполнено
- Я вам поручил там быть до Нового года, а вы приехали раньше срока.
-  Новый год через пять дней.
– Вот и съездите еще на пять дней, – говорит мне Поляков.
Я не был дома три месяца, все выполнил, что мне поручалось – и такое отношение. Выхожу из кабинета,  прошу выписать мне командировку на год(!!)  и ухожу домой.
Дома, конечно, кошмар. Я злой, жена растроеная – нет слов. В это время звонок в дверь, открываем, стоит водитель Полякова – Николай Петрович протягивает мне командировку и записку от Полякова: “Прошу приехать тридцатого или лучше тридцать первого – Новый год надо встречать дома”.
Мы с женой, как говорится, упали. Смех гомерический, такую записку мог написать только Виктор Николаевич.
Я снова отправился в Волгоград. Домой пытаюсь вылететь тридцатого, а погоды нет. Тридцать первого – погоды нет. Меня в аэропорту все знают, я три месяца грузил комплектующие. В Казань летит военный самолет и меня берут на борт. Из Казани, тоже на военном самолете, на аэродром Самарского авиазавода. А время уже семь вечера. Хорошо, что встретил директора авиазавода, и он на своей машине отправил меня домой.
Дел было страшно много, работать приходилось день и ночь. Ночью, в основном, телефонные звонки. Шестьсот, семьсот автомобилей в смену требовалось было укомплектовать, а все еще было, как говорится, “на соплях”. Смежники работали неудовлетворительно, да и мощностей они пока не набрали. Транспортировка комплектующих не была отлажена, дороги были плохие, транспорт ненадежный. Вот в этом котле  варился круглые сутки.
В эту, я бы сказал, адскую пору Поляков поручает мне организовать продажу автомобилей. Это еще одна “болячка” для нашего коллектива. Ничего не было, ни магазина, ни площадки, ни специалистов по торговле. Напоминало первые строки  Торы: “В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была пуста и хаотична”. Нашли мы площадку около поворота на завод СК, поставили два вагончика – и вперед. Первые тысячи продавали в Тольятти по жестким спискам строителям, монтажникам и автомобилестроителям, а также передовикам куйбышевских заводов. Первые эшелоны в Москву. Изготовление специальных двухъярусных платформ на семнадцать автомобилей. Поляков предлагает мне организовать приглашение и прием торгпредов всех соцстран. Пользуясь тем, что я, будучи парторгом, в Ташкенте выдвигал в Верховный Совет министра внешней торговли Патоличева, мне было не сложно все это организовать в Москве, а в Тольятти транспорт давал главный конструктор, быт организовала служба по приему иностранцев.
...Зима, на улице мороз. И очередной “подарок” - не прислали резиновые уплотнители багажника. Выгнали мы на улицу пять тысяч машин без уплотнителей. В конце концов уплотнители привезли, а поставить их невозможно – нужно теплое помещение и печь нагрева для уплотнителей. И так  пять тысяч машин гоняли из холода в теплый корпус  на доводку. Или: не пришли вовремя шины, и мы выгнали на улицу во двор десять тысяч машин на бракованных (технологических) шинах, а потом – меняли их на морозе. Ежедневно возникали сотни вопросов по комплектации, качеству,  стыковке производств.
В 1970 году мы сделали более двадцати трех тысяч машин. Проблема отгрузки  была очень сложной. Первые автомобили  грузили на обычные платформы, по  две машины в ряду. Зазор между машинами был пятнадцать-двадцать сантиметров. Первую платформу грузил я лично, сам загонял автомобили. Первый эшелон ушел в Москву. Есть фотография того эшелона. А еще нужно было организовать цех по содержанию зданий и сооружений. А главная из главных задач - создание коллектива. Конечно, это общие слова, при создании коллектива нужно было собрать руководителей необходимого качества и осваивать совершенно новые для нас функции.
Вот проблема – как убрать снег с двух миллионов квадратных метров кровли? А мойка окон, а подкраска ферм. Все это и многое другое я прошел первым, и пионерам всегда было тяжело. Сегодня, когда тридцать лет все отрабатывалось, совсем другие условия. Но вот прошло столько лет, и руководство этого подразделения ВАЗа  меня помнит и поздравляет со всеми праздниками.
Всё так же качались под тольяттинскими ветрами столетние сосны, которые, говорят, видели еще “полевого командира” Степана Разина. Яхты с белыми парусами разрезали своими килями и швертами гладкую поверхность Жигулевского моря. Загорелые люди  в выходные дни закрывали своими  горячими телами золотой волжский песочек.  А судьба уже медленно, но верно готовила мне новые заботы. Завод  преодолел сегодняшние трудности  и предстояли новые, неизведанные. М.Н. Фаршатов на моем 50-летнем юбилее сказал: “Сегодня многие с удовольствием взялись бы за налаженное Кислюком  престижное дело - техобслуживание. А  тогда, когда  требовалось создать его с нуля, желающих  не было, ни одного! “       

АвтоВАЗтехобслуживание.
У каждого уважающего себя человека есть в жизни свой Эверест, своя “лебединая песня”, концентрированный смысл жизни в обществе. Мне помнится, как генерал Чирков Борис Николаевич, создатель и директор “шестерки”, первого атомного хозяйства СССР, говорил на заседании политотдела:
– Смысл жизни концентрируется в определенном отрезке жизни, когда происходит взлет всех твоих качеств. У меня, в жизни было все, что хотите – война, работа в самых сложных условиях, и взлеты,  падения, но наш комбинат, его создание – это смысл всей моей трудовой биографии.
Такой взлет был у Виктора Николаевича Полякова, когда, подчиняясь его воле, “АВТОВАЗ” был введен в эксплуатацию через три года после установки первой колонны. О жизни и деятельности Виктора Николаевича Полякова нужно обязательно написать книгу.
В моей жизни подобный взлет был в период создания в СССР системы автосервиса. В такой гигантской стране как Советский Союз, на  территории, равной одной шестой части суши всего земного шара. Практически, нами была создана отрасль промышленности, которая требовала совершенно новых подходов. Нужно было осваивать новые технологии, новое оборудование. Написать и описать сотни процедур и создать к ним документооборот. Нам практически удалось создать автосервис в СССР на уровне мировых стандартов.
Почему  у нас не было автосервиса? Не только в нашей стране  не было автосервиса, и не только автосервиса не было у нас в стране. У нас вообще не было сервиса. При гипертрофированной экономике, которая существовала  при том “социализме” в котором мы жили так долго, и не могло быть сервиса. Настоящего сервиса, облегчающего людям жизнь. Делающего ее приятной , а быт необременительным. Не назовем же мы сервисом  Дома Быта тех времен. Их было, во-первых очень мало, а во-вторых,  уровень и качество услуг, выполняемых в этих “домах”,  были просто удручающими. А наши знаменитые, вечно пьяные персонажи, мастера-сантехники с  слюнявыми папиросками во рту!  Всегда и всем недовольные приемщицы в химчистках, мастерских по различного рода ремонту. Мы своими обращениями к ним, вероятно, мешали какой-то их собственной жизни. Их  уговаривали по радио и телевидению: “ Будьте вежливы с клиентами, будьте внимательны к нуждам  населения!”  Населения!! Мы для них были даже не люди. Частенько приходилось видеть человека, умильно заглядывающего в глаза  таким, с позволения сказать, работникам: “Помогите, примите, отремонтируйте, почистите!”
Сломать этот стереотип хотелось до ломоты в руках. Почему на Западе существовала только одна проблема - проблема выбора? Выбрать услугу по нужной цене и качеству. Что мешало нам иметь такой же уровень? Да все мешало!
Качество выпускаемых в стране товаров был очень низким. Купив пылесос, стиральную машину или автомобиль отечественного производства (импортные были доступны только партийной элите и дипломатам), человек через очень короткий промежуток времени сталкивался со всеми прелестями нашего бытового обслуживания - отсутствие запчастей, поборы, грубость персонала.  А стирка вещей разных клиентов в одном баке?! Пришивание  бирок к  каждой вещи перед тем как сдать ее в прачечную!? 
Уровень зарплаты в системе быта был очень низкий. Подразумевалось, что работники сервиса сами  доберут  необходимое с клиента. Для этого создавался  искусственный дефицит (хотя и  естественного хватало)   услуг и запасных частей.
Все население страны находилось на одинаковом уровне нищеты (кроме, опять же элиты - 2-3 процентов) и очень быстро привыкало к униженному состоянию, когда любой  работник службы быта или торговли становился хозяином положения и диктовал свою волю клиенту.
Нынешняя  молодежь  не помнит  этого кошмара. Но мы, люди более старшего возраста, те, которые не  были приписаны к спецраспределителям, благодарны перестройке в первую очередь за то, что наконец  уходят из нашей жизни эти уродливые явления под названием  дефицит, хамство,  безразличие. По крайней мере, сегодня платишь деньги и получаешь то, за что платишь. Когда я рассказываю своим внукам  об уровне сервиса в бывшем СССР, они  удивляются: “ Дед , этого не может быть. Чем же,  при таком подходе,   хозяин заплатит  своим работникам? И кому нужны такие  “трудящиеся” работающие мимо кассы? “ 
Все это было. И времени с тех пор прошло совсем немного. Хозяина не было вообще. А зарплата от  объема и качества обслуживания не зависела.
В каждой республике Советского Союза существовали министерства бытового обслуживания. Им выделялись средства, а их использование регламентировалось местными министерствовами и руководителями областей. Автосервис входил в сферу  их деятельности и они были обязаны его развивать. В каждом министерстве были Главные управления по автосервису и соответствующий аппарат. К глубокому сожалению все это существовало только на бумаге, за исключением раздутых штатов и реальных личностей на каждой штатной единице. Автосервис в СССР был фантомом, юридически он есть, а фактически нет! Главной и единственной функцией всех этих служб автосервиса было набивание личных карманов. Делалось   очень просто - создавался  дифицит запасных частей и услуг.  Люди готовы были платить любые деньги за ремонт своего автомобиля. Заинтересованности в ликвидации дефицита никакой. Кому надо резать курицу несущую золотые яйца?
Как и какими силами  ремонтировались в шестидесятые годы личные автомобили?  Я сам автовладелец с1951 года. У меня десять лет была “Победа”, затем “Волга”. Понятия о том, что такое гарантия и гарантийное обслуживание автомобилей, предпродажная подготовка и остальные функция автосервиса у нас, в СССР не существовало. Все, в лучшем случае, ремонтировалось в гаражах “Скорой помощи” или в таксомоторных парках. Осводовский лозунг “Спасение утопающих – дело рук самих утопающих” был определяющим в вопросах ремонта автомобилей, находящихся в частном владении. Конечно, парк личных автомобилей в СССР исчислялся штуками, а по всей стране легковых автомобилей было в пределах миллиона или того меньше. Их изготавливали на Горьковском автозаводе, АЗЛК, ЗАЗ - и всё. Годовое производство всех марок легковых автомобилей было менее ста тысяч. Каждый автолюбитель старался  иметь “блат”  в  ведомственном гараже или  добивался знакомства с каким- нибудь самостийным  мастером-умельцем.  Ремонт производился без специального оборудования,  в  смотровых ямах, на дне которых  колыхались остатки  смазки и других автомобильных жидкостей.  Слесарь был абсолютным хозяином положения. Назначал любую, как правило, очень высокую цену  за услугу и запасные части. Клиенты  фактически не имели никаких прав на предъявление претензий. Сегодня ты сунешься с претензиями, завтра - негде будет ремонтировать своего “железного друга”. Потребитель был целиком во власти приемщиков, кладовщиков, директоров и прочих работников  станций и гаражей.
С вводом ВАЗа картина производства автомобилей резко изменилась. Изменились и отношения между производителями и потребителями.
В начале 1971 года Поляков вызвал меня к себе и сказал, что теперь я должен организовать в СССР систему автосервиса. Без автосервиса завод работать не сможет, и производство автомобилей может захлебнуться.
Работая в ЦПУ, я был целиком поглощен производством, и понятие об обслуживании автомобилей имел довольно смутное. Поляков пояснил, что на заводе есть отдел по организации технического обслуживания и ремонта автомобилей. Этот отдел возглавляет Калинин  Борис Петрович. Что есть постановление правительства о проектировании и строительстве на территории СССР тридцати трех специальных автоцентров, на которые должна замыкаться вся система  автосервиса Волжского автозавода.
- Вы хотите меня убрать с производства автомобилей, Виктор Николаевич.  Я что-то делаю неправильно? - 
- Нет, что вы отлично справляетесь с проблемами производства . И система, которую вы создали, нормально работает. Но нужно смотреть вперед. Создать автосервис в СССР – это намного сложнее, чем построить Волжский автозавод. Огромная территория, удаленность от непосредственного контакта, психологическая неготовность многих местных руководителей - все это и очень многое другое определит неимоверные трудности в создании фирменной сети автосервиса -
Отказать Виктору Николаевичу не мог никто, даже руководители ФИАТа. Об этом его легендарном свойстве ходило множество легенд. Например. Вызывает Поляков к себе Фаршатова. Через некоторое время тот выходит из его кабинета в сильном волнении.
- Что он тебе приказал?”
- Сказал сравнять Кавказский хребет с землей!
- А ты что ответил?
- А я что. Сказал, будем копать!

Я, конечно, не представлял, во что  влип. Заместителем председателя Совета министров СССР по машиностроению в то время был Владимир Николаевич Новиков, он мне сказал, что я не представляю себе, какую “плевательницу” мне предстоит создать. Это, как раз то плохо контролируемое дело, которое может утопить своего создателя, так как  всегда будут недовольные работой этой службы и всегда будет повод для недовольства. Он сказал пророческие слова, и действительно, чем больше мы создавали мощностей по автосервису, тем больше получали неприятностей.
По официальной статистике в стране действовали два десятка так называемых станций техобслуживания, на которых работало около шестисот человек. Всего. В Москве имелась одна станция, которая обслуживала дипломатический корпус, и всё. На существующих так называемых станциях технического обслуживания автомобилей диагностического и технологического оборудования практически не было. Были  смотровые ямы (как правило, полные грязи, отработанного масла и прочей дряни). Стендов по диагностике не существовало. Балансировка колес не производилась. Думаю, что с сегодняшней “высоты” работы с обслуживанием автомобилей видно, что мы в то время были  на “пещерном” уровне.
Начал я с того, что  познакомился с работниками отдела. Борис Петрович Калинин был единственный грамотный профессионал, и надо сказать, что им уже были сделаны первые шаги для решения проблем техобслуживания. Когда я появился, в этой службе действовала малюсенькая станция по техническому обслуживанию, площадью четыреста-пятьсот метров квадратных. И маленькая станция была задействована в Минске, где объявился энтузиаст-автомобилист по фамилии Франк. В самом отделе работало с десяток человек. Директором станции был Михаил Долгополов, заместителем – Осадченко. Кроме них работал еще Виктор Степанович Фомин.
Каждый год ВАЗ должен был выпускать 660 тысяч автомобилей. Представьте себе, что через четыре года автомобилей станет больше  двух миллионов, а технического обслуживания нет! Значит,  даем зеленую улицу теневикам. Этого нельзя было допустить. Завод день ото дня наращивал выпуск и нужно было принимать экстраординарные меры.

0

14

Прежде всего требовалось определить коцепцию автосервиса.
Как же это делается у западных соседей? Ну, например, у американцев. У них по статистике имеется одна станция техобслуживания на 200 автомобилей, находящихся в частных руках. Каждая автомобильная фирма имеет специализированные центры технического обслуживания на территории продажи и достаточное количество станций.  Потребитель покупает автомобиль  на фирменых центрах или у сертифицированного диллера  только после  предпродажной подготовки. Т.е. машина  проверена и полностью подготовлена к эксплуатации, имеются даже госномера и страховка. Определяются и оформляются гарантийные обязательства фирмы. Первым условием сохранения гарантии явлется  периодический планово-предупредительный ремонт.
В нашей стране это существовало только  на объектах и технике Аэрофлота и Министерства обороны. Станций много, поэтому начинается конкуренция и борьба за клиента. Первое, что для этого делается - то  увеличивается производительность труда. С помощью чего?  Обучение персонала, применения малой механизации, специального оборудования, улучшение культуры производства.  Система заработной платы должна быть привязана к  результатам трудовой деятельности. Работнику не должно быть выгодно работать “мимо кассы”. Еще  одна немаловажная деталь - бесперебойное обеспечение запасными частями. В идеале все должно  происходить следующим образом. Клиент приезжает, отдает свою машину  приемщику и  идет пить кофе в ближайший бар или уезжает на работу. В назначенное время он появляется на станции, расплачивается и забирает отремонтированную машину.  На Западе есть еще одна услуга - человеку сдавшему автомобиль в ремонт предоставляют другую машину, на время ремонта его собственной. Когда мы попробовали обсудить наметки с коллегами-заводчанами услышали суждения типа - это, мол, “розовая мечта идиота”. Огромная страна. Попробуй “накрой” такую громадину сетью станций и центров. Это ведь сегодня тысячи частных станций с любым профилем ремонта, а тогда ... НИЧЕГО!  В нашей стране все зависело от  согласований с властями.         
Мы подготовили проект постановление правительства по созданию пятидесяти передвижных станций. Надо сказать, что председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин сразу же подписал это постановление. Каждая передвижная станция состояла из трех автомобилей -  МАЗ или КАЗ, УАЗ пассажирский и ВАЗ. Эти станции мы укомплектовывали пятью специалистами, кроме того, выдали палатку, запчасти, инструмент, спецодежду. Срочно обучили двести пятьдесят человек и по нашей разнарядке отправили “первопроходцев” в определенные нами точки страны. После этого сразу же подготовили постановление о создании еще пятидесяти станций и быстро подписали его в правительстве.
Можно  представить, как непросто было обучить пятьсот человек всем тонкостям автосервиса, бухгалтерии, общения с властями и прочим премудростям для самостоятельной деятельности.
Разработали  маршруты для всех передвижных станций.  Где могли, согласовали с местными властями. И все пошло - поехало. Мы стали отправлять товарные автомобили только в  районы и области, где были наши “передвижки”. Постепенно на местах нам давали помещения под организацию постоянного технического обслуживания. Параллельно мы закупали необходимое оборудование. Только с нашим появлением стали появляться подъемники,  работа с автомобилями велась уже не в грязных канавах, а на чистых площадях. Мы на ВАЗе хорошо понимали, что такое культура производства. Клиенты тоже обратили внимание на совершенно другой подход к сервису.  Параллельно мы создавали институт инженеров по гарантийному обслуживанию.
Наш завод впервые в истории отечественного автомобилестроения ввел гарантийный период эксплуатации автомобиля в течение одного года и двадцати тысяч километров пробега. К хорошему люди привыкают мгновенно, и сразу же появились желающие сделать все, что можно,  бесплатно. И это правильно. Если человек имеет право – он должен получить бесплатно все, на что имеет право.
Иногда региональные власти мешали развитию автотехобслуживания на своих территориях. Поэтому, с начала реализации  автомобилей было введено правило - разрешение на поставку машин в тот или иной район  страны давала наша служба.  Разрешение давалось только за моей подписью.
Руководители на местах по-разному относились к вопросу поставок автомобилей. Многие из них  беспросветно  отстали. Мышление у них было просто пещерное. Даже то элементарное обстоятельство, что реализация автомобилей дает кассовый план региону, они просто не осознавали. К таким деятелям я бы отнес, например, министра бытового обслуживания Латвии, который говорил мне, что автомобили Латвии не нужны, так как они отвлекают людей от полезной деятельности. А то, что наши автомобили в то время были на общем фоне самые скоростные,  он считал  тоже дефектом. По его мнению, скорость должна быть безопасной, не более тридцати километров в час.  Убедить я его ни в чем не смог и вынужден был пойти к секретарю  ЦК КПСС Латвии и рассказать ему о дремучем министре.
После той встречи все в Латвии изменилось. Мы развернули кипучую деятельность. Я объехал все районы республики и подобрал несколько помещений для их развития под станции, подбирал и согласовывал с руководством республики подходящих руководителей.
Аналогичным “мыслителем” был первый секретарь Хабаровского обкома партии. Он говорил, что автомобили им не нужны, и что это глупость – строить автосервис, а то, что автосервис развивается за рубежом, то, по его мнению,  это просто блажь капиталистов. Из-за дурости этого секретаря мы опоздали с началом строительства автоцентра в Хабаровске. Начали строить только через три года,  да и строили  очень плохо.
Встречались руководители и другого плана. Например, в Грузии секретарем ЦК компартии по бытовым вопросам была женщина по фамилии Думбадзе, с очень жестким характером и большими материальными запросами. Ремонтом автомобилей занималась группа коррумпированных, очень богатых людей во главе с деятелем по фамилии  Микаутадзе, по кличке “Чомбе”.  Этот человек давал крупные взятки “товарищу” Думбадзе. Она с его подачи прислала телеграмму на завод, что у них автосервис развит, наши передвижки им не нужны, и чтобы мы не лезли к ним в республику. Одновременно они арестовали две наших передвижных станции, а персоналу предложили покинуть Грузию.
Это для меня был вызов к барьеру, и я решил дать бой. Во-первых, запретил поставку автомобилей в Грузию. А можно себе представить, это был самый богатый регион – и без машин. Во-вторых, сам с помощником Володей Самарским вылетел в Грузию. Предварительно попросил Полякова  позвонить в Совет министров Грузии, где первым замом предсовмина был Шалва Давидович Кикнадзе, бывший директор Кутаисского автозавода.
Прилетел в Тбилиси и сразу пошел к Кикнадзе. Я предложил ему, чтобы найти истину, создать две рабочие группы. Группу специалистов "АВТОВАЗа" в моем лице, в лице директора будущего автоцентра, еще двух наших специалистов  и группу Микаутадзе. А потом  вместе объехать все станции по ремонту автомашин в Грузии. Такое решение было поддержано. Вначале мы попросили показать то, что есть в Тбилиси. Это был полный кошмар: два - три грязных сарая с вонючими ямами – и это называлось станциями в столице. Мой соратник Самарский записывал все, что я ему диктовал. Навели необходимые справки. По полученным сведениям, Микаутадзе (он же “Чомбе”) взятки брал бриллиантами и золотом. Поехали мы дальше на четырех автомобилях и за трое суток объездили всю Грузию, насмотрелись на полное убожество везде. Ко мне подошел Володя Самарский:
- Рафаэль Давидивич, “Чомбе” предлагает мне три тысячи рублей за записную книжку в которую я записывал то, что  вы мне диктовали!
- Можешь смело отдавать. Я и так все помню.
Фактически  автосервис отсутствовал. Держалось все на продаже запчастей по завышенным в два-три раза ценам. Все делалось частным порядком, никакого учета, никакой бухгалтерии. Запчасти у “Чомбе” приобретались за наличные, цены были астрономические -  до десяти раз выше установленных. Инструмента нормального  и специального у слесарей не имелось. Оборудования никакого. Ни одного подъемника, ни одного стенда, никакой диагностики. Везде были не станции, а помойки в сараях. Что было хорошо организовано, то это “хлеб-соль”, то есть питание, а главное, выпивка. Кушать мы, конечно, кушали, но за все время вояжа  никто из моих соратников не выпил ни рюмки.
Работали мы по шестнадцать часов в сутки. На второй день команда “Чомбе” попросила нас перейти на восьмичасовой рабочий день, но я не согласился. Понятно, что до "АВТОВАЗа" и на "АВТОВАЗе"  я получил отдичную качественную тренировку на выносливость. Мы в эти дни были закручены как пружина. Наконец, на третий день, в два часа ночи  возвратились в Тбилиси, в девять утра должны уже были быть у Кикнадзе.
Я заранее предупредил директора спецавтоцентра, чтобы нас ждала  машинистка. За два часа  надиктовав справку,  мы до половины восьмого поспали. Поднялись вовремя, побрились, слегка закусили и отправились в Совет министров – он был рядом с гостиницей. Ровно в девять мы были у Кикнадзе, туда же пришла небритая, разбитая и усталая команда Микаутадзе. Я положил отпечатанную, предельно конкретную справку на стол. Второй  экземпляр  отдал Микаутадзе. Сцена была потрясающей. Как в “Ревизоре”. Молчание, пока читал Кикнадзе справку и после чтения было потрясающим. Этот бой мы полностью выиграли. Арестованные передвижные станции отпустили  и мы стали ускоренно развивать в Грузии сеть АвтоВАЗтехобслуживания.
Совместно с итальянскими специалистами было разработано два проекта специализированных автоцентров. Один проект – на семьдесят пять постов, который затем был осуществлен как головной у нас в Тольятти около автозавода. Второй проект - 50-постового спецавтоцентра - официально был привязан к тридцати двум городам СССР. Затем он был использован для строительства еще нескольких центров. Надо отдать должное Борису Петровичу Калинину, он активно участвовал в создании проекта.
Строительство автоцентров в различных городах велось различными министерствами, разными темпами и разного качества. Вот маленький пример – один из самых красивых и рационально исполненных был спецавтоцентр в городе Ашхабаде в Туркмении. Строительство курировал  секретарь горкома партии Сапар Мурат Ниязов. Ныне Сапар Ниязов  – туркменбаши (отец всех туркмен), является президентом Туркмении и за время его президентства в Ашхабаде построено большое количество красивых сооружений. Вообще Ашхабад стал выглядеть настоящей столицей государства.
Случалось и другое. Например, на Украине, в Днепропетровске и Кривом Роге, амбиций было много, а толку мало. Построено неважно, и сроки сдвинулись были на полгода. Так же плохо было в Свердловске, Фрунзе, Баку и ряде других городов. Все это заставляло меня встречаться с секретарями Центральных Комитетов компартий республик, секретарями обкомов, председателями Советов министров и облисполкомов. Моя жизнь превратилась в череду бесконечных командировок. Выяснение отношений. У большинства местных начальников, где шло строительство центров, амбиций, было больше, чем ума и понимания проблем. Эти местные князьки и сейчас сохранили кое-где свои позиции.
Начиная с 1974 года в  строй стали вводиться специализированные автоцентры. Надо отметить, что директора, в основной своей массе, подобрались активные и боеспособные. Я хотел бы некоторых из них отметить.
Прекрасный директор был в Челябинске – Владимир Ефимович Гулаевский, в Чехове – Игорь Сергеевич Иглин, в Ашхабаде – Игорь Глебович Джарагетти, в Тольятти – Большаев, в Алма-Ате – Дмитрий Савельевич Харлип, в Самарканде – Константин Пачас, в Каунасе –Юзас Антонович Сабаляукас и многие, многие другие. В нашей службе по стране было трое Героев Советского Союза. Из них самый большой вклад внес Владимир Исаакович Левитан – бывший летчик-истребитель. В войну Левитан сбил тридцать три мессершмита  и должен был быть трижды Героем, так как за десять сбитых вражеских самолета  давали Героя. Но он получил только одну звезду. В этом сыграла роль его национальность. Не зря я и детям говорю, что нужно в два, три раза больше сделать, чтобы быть наравне с остальными.
Создание сети требовало огромных усилий, как физических, так и интеллектуальных. Нужно было все держать в руках, и, несмотря на огромные расстояния между центрами, станциями и управлением, я как-то умудрялся все это решать. Мощный организационный аппарат, созданный в Тольятти, сумел управлять этим конгломератом, находящимся в составе союзных республик, краев, областей. Везде своя власть, свои подходы к решению вопросов, но мы как-то ладили в основном со всеми, а в острые моменты я вынужден был подключаться лично. Например, я был в командировке во Владивостоке, там решался вопрос площадки под строительство станций. Все вроде бы решили, согласовали, кандидатуру директора с крайкомом партии и вдруг меня срочно просят приехать в Ташкент.  В темпе сворачиваю Владивостокские дела, хотя мне очень хотелось посетить корабли тихоокеанского флота, куда меня пригласили адмирал флота и секретарь крайкома. Вылетел я из Владивостока в Хабаровск, а оттуда на Ил-62 – в Ташкент.
А там в эти дни комитет народного контроля рассматривал дела Самаркандского спецавтоцентра и записал в проекте решения: уволить директора Константина Пачаса – грека, бывшего солдата  армии ЭЛАС, которую вывезли наши корабли из Греции. Причина увольнения явно притянутая. Желание уволить у председателя комитета совершенно ясное. Он хотел поставить на это место своего родственника.
Я пошел в ЦК компартии Узбекистана, в промышленный отдел, и сказал, что вынужден просить  встречи с Ш. Р. Рашидовым. Они знали о моих отношениях с Рашидовым и посоветовали председателю комитета народного контроля Яхьяеву не играть с огнем. Так удалось потушить этот конфликт. И в это время – совершенно аналогичная обстановка в Грузии. Там задумали уволить директора спецавтоцентра Важу Коберидзе. Я сразу вылетел в Тбилиси и там тоже сумел погасить надуманное дело. Мне то все было понятно. Пока было много трудностей и забот, властьимущие могли было терпеть любого человека на месте директора центра. Но вот тяжелый период позади, теперь можно поставить родственника и свободно стричь свои дивиденты.
Параллельно со строительством сети нужно было создать аппарат, способный управлять этой гигантской разветвленной системой в таких масштабах, на такой необъятной площади. Я лично считаю, что создание Управления АвтоВАЗтехобслуживания по структуре, разделению функций, компактности может и сегодня служить образцом организаторской мысли. Волжский автозавод создал массу служб разного профиля, но лучше, сильнее, крупнее АвтоВАЗтехобслуживния ничего не сделано.
Нужно было иметь коллектив, способный организовать эту работу. Я понимал  задачу и работал в этом направлении, создавая боевую службу, подбирая необходимые кадры. Практически  всех сотрудников, а их было около трехсот человек, отбирал  сам. Некоторых направляло руководство завода, и я вынужден был соглашаться. Например, мне буквально навязали главного инженера Р.С.Вшивцева. За все пятнадцать лет совместной работы  из него не получилось настоящего преданного делу главного инженера. Человек он оказался ненадежный. Мой рабочий принцип никого не увольнять, а стараться подогнать работника под нормальные стандарты, в приложении  к нему  себя не оправдал.
Служба организовывалась и росла численно. Появились отличные работники, назову некоторых из них – Борис Рыдаев, Артур Курилех, Николай Кладко, Валерий Горбунов, Вячеслав Наумов, Нелли Быстрова, Александр Гусев, Галина Карпеева и еще сотни других сотрудников разного профиля. Были созданы экономические службы, отдел капитального строительства, служба рекламы и отдел работы с населением. Вся эта организаторская работа проводилась наряду со строительством, созданием центров и станций технического обслуживания по всей необъятной территории нашей страны.
Мы  выбили из под региональных и республиканских Министерств бытового обслуживания возможность наживаться за счет дефицита на   владельцах автомобилей.  После создания фирменной сети автосервиса ВАЗа им пришлось заняться, наконец, своим непосредственным делом. Они стали строить станции, центры. И  нашли на это финансовые ресурсы и кадры.  АЗЛК и ГАЗ тоже  потихоньку  развивали техническое обслуживание в регионах продажи.  Результат  конкурентной  борьбы, а это  была именно конкурентная борьба, очень  неплохой.  Невазовская сеть техобслуживания  уже  в  1985 году  по мощности стала  сопоставима с вазовской. Одновременно с созданием сети автосервиса нужно было подготовисть десятки тысяч специалистов. Руководителей среднего звена, слесарей, электриков, двигателистов, рихтовщиков, маляров... Конструкция автомобилей ВАЗ резко отличалась от существовавших в СССР и требовала определенной подготовки. Кроме того, нужно было большое количество специального инструмента.
Чтобы решить эти проблемы, мы в Тольятти при Управлении создали школу с системой автоклассов, которые экипировались по определенному перечню, Комплектовались квалифицированными специалистами. Десятки автоклассов отправились по стране, неся с собой систему ВАЗа.
Кроме автоклассов мы организовали в Тольятти, при головном спецавтоцентре школу по подготовке инструкторов.
Все это было вновинкув стране. Часть специалистов школ побывала в Италии, набралась там ума-разума, приобщилась к европейскому опыту и это весьма помогало во внедрении, развитии вазовского автосервиса. Вспомню случай не относящийся непосредственно  к  ремонту автомобиля, но показывающий уровень наших специалистов. В Ташкенте готовили к сдаче автоцентр.  Оперативные совещания по ходу строительства проводил по поручению Рашидова секретарь горкома партии. В этот период наладкиспециального диагностического оборудования мы направили в Ташкент автокласс. Бригадиром был Эдви Багиров - очень грамотный инженер. Возникли сложности с монтажем стенда. Секретарь горкома партии: “Вижу инструкция написана на английском языке. Надо срочно вызвать переводчика.”
Багиров, присутствующий на совещании: “Зачем, я все сам переведу и смонтирую.”
Секретарь горкома был сражен. Впоследствии при встрече, он все допытывался у меня: “ И много еще у вас таких ассов?” И не скрывал удивления, когда я рассказывал, что каждый второй владеет английским, немецким или итальянским языком. Конечно, я приврал, но  уж очень хотелось чтобы на местах по-настоящему зауважали посланцев ВАЗа, наших людей.
В качестве “алаверды”, встречного тоста секретарь горкома пообещал выделить сотрудникам спецавтоцентра десять квартирю И обещание выполнил даже с превышением. 18 семей заселились в новые квартиры. А ведь “жилищная проблема” решалась очень трудно в те годы.
Вот цифры . За первые десять лет своего существования наши классы и школы обучили профессии более ста тысяч человек. Это по официальным данным, а практически гораздо больше. Причем обученные нами специалисты уходили работать в другие системы или самостоятельно, где законно, а где и незаконно организовывали частные авторемонтные фирмы и фирмешки. Но все это было стихийно. Я решил воспользоваться частной инициативой и взять это под вазовское крыло. Выдавть( вернее-продавать) частникам запчасти, инструмент, обкладывать их определенным налогом, выдавать удостоверения на квалифификацию и право обслуживания наших автомобилей.
С этими мыслями обратился к М.А.Суслову, нашему депутату в Верховном Совете страны, в то время секретарю ЦК КПСС и члену Политбюро. Объяснил ему наши предложения и вообще сказал, что “бытовку” надо отдавать в частные руки. Он был возмущен: “ Вы что, хотите реставрации капитализма у нас в стране!” Поняв, с кем имею дело, я сразу начал отрабатывать назад и постарался покинуть строгий дом на Старой площади, цитадель ортодоксального марксизма, которой предстояло просуществовать еще десять лет. Но мы этого не знали.
На повышение технического уровня наших ремонтников очень положительно влияли конкурсы “Лучший по профессии”, которыми была охвачена быквально вся страна. Первый этап проходил в центрах, следующий уже заключительный смотр - праздник, по традиции, в Тольятти. Участников одевали в специально изготовленную нарядную форму, все руководство службы было также при  “полном параде”. Несколько часов конкурсных испытаний, где от претендентов требовалось показать все свои знания, умение, мастерство. Затем торжественное подведение итогов, вручение дипломов и аттестатов, подарков и в заключение общий обед. По нашему примеру начали организовывать конкурсы профмастерства и во многих производствах “АВТОВАЗа.”       
Я, конечно, не пишу отчет о проделанной работе, но показать хотя бы, что это такое, просто необходимо. Иначе непонятно, о чем идет разговор. Приведу хотя бы перечень министерств, с которыми мы официально работали по строительству системы. Министерства в то время были мощными организациями с миллионами работающих и огромными объемами производства. Кроме министерств по строительству были задействованы десятки проектных институтов по проектированию и привязке объектов. Например, Министерство строительства СССР возводило нам восемь автоцентров и двенадцать станций, и география впечатляет: Ашхабад и Вильнюс, Владивосток и Сухуми, Новосибирск и Ленинабад, Душанбе, Пенза и так далее. Министерство промышленного строительства СССР строило пять центров и десять станций. География: Кировабад, Витебск, Орджоникидзе,  Омск и так далее. Минтяжстрой СССР пять автоцентров и двадцать одну станцию, география: Красноярск,  Талды-Курган, Мурманск , Целиноград, Магнитогорск,  Нальчик и так далее. Все это стоило миллионы и миллионы рублей. Нужно было эти рубли получить, а кроме этого нужно было заставить министерства их освоить. Не зря Поляков говорил, что создать систему автосервиса в СССР – это сложнее, чем построить автозавод. Я горжусь тем, что моей волей, моими усилиями, моим трудом была организована эта служба и создана система. Прошло время, и сегодня я могу сказать, что сделано было невозможное. А то, что это не отмечено руководством завода, да и страны, в конце концов, не имеет значения.
Обидно что, после моего ухода, за полтора десятка лет многое постарались развалить. И делали это упорно. При молчаливом согласии генеральных директоров объединения. Надо отдать должное Алексею Васильевичу Николаеву, который хочет оживить эту службу.  Но пока все в прожектах. Ему просто не на кого опереться.
Конечно, работая, я многое упустил в семейной жизни. Не уделяя внимания жене и детям, я и себя делал ущербным. На все хватало времени – создавать мощности, комплектовать и воспитывать своих соратников и многое, многое другое, а вот на семью времени не оставалось. Помню, улетал в командировки в субботу или воскресенье, чтобы понедельник был полноценным рабочим днем, а возвращаясь, уже готовил новые вопросы на выезд. Шла огромная работа по созданию сети. Не зря И. В. Сталин выдвинул тезис: “Кадры решают все”. Действительно, все зависело от руководителей, директоров автоцентров и станций, от их уменья находить общий язык с местным руководством и строителями.
Вместе с тем, все начиналось с финансирования, и финансовую основу создавал лично я, и с большой помощью Евгения Патрикеевича Фролова, моего заместителя по Москве и Московской области. Скромный, немногословный Евгений Фролов настойчиво решал сам и помогал мне решать сложные проблемы общего финансирования и одновременно создания  вазовской сети техобслуживания в Московском регионе. Москва – неординарный город, и работа здесь требовала определенных навыков и умения налаживать контакты. В этом качестве Фролов был незаменим.  Его внешность располагала к себе сама по себе. Умный, интеллигентный, красивый,  седовласый.
Госплан СССР стал для нас родным домом. Мы с Женей знали всех, кто имел отношение к финансированию строек и командовал министерствами, исполнителями. Соответственно и они нас хорошо знали. Был один фактор, который помогал нам в работе – это наличие собственных “Жигулей” у многих руководителей, и, конечно, наша помощь им в техническом обслуживании. Нам были знакомы все первые руководители Госплана,  мы их систематически посещали и просвещали. В год мы расходовали на строительство и приобретение оборудования и материалов более  шестидесяти миллионов рублей. Эти деньги нужно было добыть.  Как-то путем всяческих ухищрений мы добились, чтобы в народно-хозяйственный план СССР, в строчку по “АВТОВАЗу” включили тридцать или сорок миллионов рублей для нужд АвтоВАЗтехобслуживания. Радостный и гордый,  возвращаюсь в Тольятти. Как говорится, “на коне”. Но здесь мне сообщают, что вчера Поляков эти деньги у нас забрал и направил их на строительство жилья. Иду к Полякову возмущенный и настаиваю, чтобы он отдал нам эти выстраданные миллионы и слышу: “ На жилье не хватает денег, строительная дирекция не способна решить эти проблемы.  А вы  себе еще добудете.”
После этого я немедленно вылетаю в Москву, в Госплан. Идем с Фроловым к Николаю Николаевичу Барышникову – начальнику отдела свободного баланса СССР. Рассказываю ему  нашу эпопею. Он, собственно, первую часть о выделении нам средств уже знал. “ Ладно, не волнуйтесь. Для вас будет отдельная строчка в Народно-хозяйственном плане.”
Он объяснил, что “миллиарды” готовят председатель Госплана и его замы, а все, что за запятой (а там миллионы) решает он сам. Мы в результате получили отдельную строчку в Союзном плане, и ее уже у нас Поляков забрать не мог.
Второй эпизод тоже с связан деньгами. Нигде никто ничего нам не давал. Я пошел к Владимиру Николаевичу Новикову, заместителю председателя Совета министров СССР по машиностроению и попросил  выделить сколько-то миллионов. Он сказал, что ничего не может дать. Я звоню Полякову и рассказываю обстановку: “ У Косыгина были?”
Я отвечаю, что Косыгин – председатель Совета министров, и я по уровню не могу идти к нему. Поляков мне в ответ: “ Вы не себе дачу строите, а решаете государственный вопрос.”
После этого  звоню помощнику Косыгина, благо я его знал, и он владелец “Жигулей”, и прошу организовать встречу с Алексеем Николаевичем Косыгиным. Осенний – фамилия помощника – спрашивает: “ А ты за три минуты можешь доложить проблему?”
Я ему в ответ, что я и за минуту доложу. Встреча состоялась, дело было решено, а Косыгин меня расспрашивал еще полчаса, и я видел, что ему это интересно.
О третьей истории нужно рассказать особо. Я не зря говорю, что в период своей работы на том или ином поприще  всегда вводил что-нибудь принципиально новое. Конечно, каждый раз у меня были союзники или соучастники. Вот таким соучастником был Александр Ибрагимович Ясинский. По натуре Ясинский авантюрист высшей категории - в хорошем смысле этого слова. Дело в том, что мы с Ясинским стали расходовать заводские средства, отчисляемые на капитальный ремонт. Завод был новый и оборудование, соответственно, было новым, а средства по капитальному ремонту все равно начислялись и мы по двадцать-тридцать миллионов направляли на строительство станций и центров. Это было серьезное уголовное преступление, и “по статье” можно было получить добрых пять лет.
Меня вызвал “на ковер” генеральный прокурор СССР Рекунков и потребовал объяснений. Почему-то меня всегда первым “отдирали” за все “прегрешения”. Смотрю, передо мной человек выше среднего роста, взгляд цепкий, жесткий, настоящий прокурорский. Рекунков прочитал мне мораль, но потом внимательно выслушал все  объяснения. Что при сотнях тысяч выпускаемых автомобилей отсутствие гарантийных и ремонтных мощностей взорвет обстановку вокруг завода и  может даже остановить его. Рекунков сказал, что он нас поддержит и даст своим прокурорам на местах указание, чтобы они не возбуждали уголовных дел по этим нарушениям.
Работа  по созданию сети АвтоВАЗтехобслуживания шла очень интенсивно. Чтобы держать “руку на пульсе”, я в 1972 году ввел ежеквартальные балансовые комиссии. На эти мероприятия приглашались абсолютно все директора спецавтоцентров и станций. Каждый отчитывался за  освоение средств, за строительство,  услуги населению, комплектование коллектива и прочие показатели работы. Идея  таких балансовых совещаний была такая: кроме чисто производственных дел – я создавал общесоюзный комитет руководителей.
Наши балансовые комиссии проходили при полном сборе. Как правило, присутствовал и секретарь горкома Евгений  Русаков, мэр города и впоследствии секретарь горкома Сергей Туркин. Приходили представители от руководства завода, от производств, да и от других предприятий города. Балансовые собрания становились как школой для руководителей самой службы, так и для директоров. Советский Союз мы разбили на регионы по географическому признаку. Областной центр, как правило, руководил станциями области. Мы думали объединить сразу несколько областей, но это оказалось нереальным, так как областное руководство не воспринимало вмешательства в свои дела соседей. Проводя балансовую, я старался как можно больше сдружить директоров, чтобы они выручали друг друга в сложных условиях. При вводе в эксплуатацию новых спецавтоцентров мы обычно издавали приказ, поручающий соседям отправлять бригады во главе с главными инженерами для оказания практической помощи. Стало добрым правилом: если на автоцентр приезжает директор другого центра, то его должен встретить местный директор, оказать всяческое внимание и гостеприимство. Особенно это должно повлиять при оказании медицинской помощи или организации отдыха. Я всячеки поощрял рождение и поддерживание этих традиций. Все это сближало руководителей. Со многими директорами мы сдружились и так как в то время не принято было собираться в ресторане, то обычно приходили ко мне домой.
Понятно, что для жены была огромная нагрузка кроме семьи еще принимать гостей. Собиралось, бывало, от десяти до двадцати человек. Как правило, первый тост поднимали за дружбу народов. У меня осталось в памяти – как-то посчитали гостей и определили, что присутствует пятнадцать национальностей, и все уважали друг друга.
Позднее я  прочел воспоминания  одного из лучших автомобильных менеджеров Ли Якокка. Он пишет, что в 1984 году для лучшего управления системой ввел ежеквартальные совещания с региональными менеджерами. Те же балансовые комиссии! Оказывается, что эту систему я ввел на двенадцать лет раньше!
К слову об имидже, престиже фирмы. С самого начала АвтоВАЗтеобслуживание ориентировалось на всесоюзные масштабы, но “контора” наша находилась в предельно непризентабельной промзоне, по соседству с базами, складами, пропыленным “до печенок” бетонным заводом. Даже добраться сюда из города было проблемой. Все обращения к руководству ВАЗа оставались “гласом вопиющего в пустыне”.
Тогда мы сами стали “зыркать” по сторонамРядом с площадкой главногоспецавтоцентра обнаружили пустырь, где, как выяснилось, должно было подняться заводоуправление “Тольяттиазота”. Зачем оно ему здесь, в 30 километрах от основной площадки? Все остальное было делом техники и настойчивости. Выяснил кто готовил проект здания, связался с проектировщиками, застройщиками, произвели все необходимое оформление, привязки и изменения. Договорились о поставкежелезобетонных конструкций с Донецким заводом железобетонных изделий и “Автозаводстроем”, чтобы он взял шефство над нами, твердо пообещав, что основные работы сделаем собственными силами.
В.Н.Поляков случайно наткнулся на ожившую стройплощадку, когда на ней уже поднялись первые колонны. Пока выясняли кто-что зачем, и разоблачали нас, начал закрываться “донецкими” панелями второй этаж... Так и шла эта стройка - без титульного списка и без без всякого , официально утвержденного финансирования. Как узбекский хашар - всем миром. Из Армении привезли туф и мрамор, из Нальчика привезли голубые ели...
Бригады наших инженеров и ремонтников приняли на себя львинную долю всех строительных работ. Через полтора года мы заселили нарядный 8-этажный корпус, который сразу стал украшением предзаводской площадки. И уже Поляков на суженной дирекции пенял руководителям ПромУКСа: “Кислюк себе за три ночи дворец построил, а вы за два года вставку закрыть не можете.” Ругал нас за самовольничанье, а в душе, думаю, поддерживал такую явно противозаконную инициативу.   
Вся служба комплектовалась, как говорится, с ходу. Например, мне жена говорит:
– У нас в институте в комитете комсомола работает Валерий Горбунов, у него двое детей, зарплата семьдесят пять рублей. Но он очень энергичен и активен. Я занимаюсь Университетом культуры в институте, и он мне помогает.
Я взял его на работу в отдел организации. Вскоре он стал руководителем Среднеазиатского региона, а затем моим заместителем по обеспечению. Сегодня он генеральный директор автосборочного завода в Калининграде.
В тот же отдел организации производства я принял и Геннадия Кипорука. Был он молодым, энергичным и быстро вырос от рядового сотрудника до начальника отдела, а затем и до моего заместителя. К сожалению именно он  организовал преследование меня в прессе и правоохранительных органах. К счстью, на моем жизненом пути встречалось гораздо больше ярких, созидающих личностей, которых мне хотелось бы вспомнить уважильными словами.   
Шараф Рашидович Рашидов, первый секретарь Центрального комитета компартии Узбекистана. Он был исключительно скромный  трудолюбивый человек. Я знал его близко и никогда не поверю в то, что он  главный коррупционер Узбекистана. 
Каждый свой приезд в Ташкент я должен был предварительно согласовать с помощником Рашидова. Приведу лишь один пример. В восемь вечера я прилетел в Ташкент, а в девять  был уже у Рашидова. Он всегда подробно расспрашивал о заводе, предлагал помощь продуктами. Например, Шараф Рашидович предлагал отпускать виноград по двадцать копеек за килограмм и отправлять на испытываемых самолетах бесплатно в Тольятти. Почему-то руководству общественного питания нашего завода это было не нужно...
Но продолжу рассказ о Рашидове. Он расспросил меня о том, что я намереваюсь делать в Узбекистане. Я ответил, что хочу подобрать площадку под строительство завода для восстановления узлов и деталей и собираюсь это сделать в Самарканде. В десять вечера я ушел из ЦК Узбекистана, а через час ко мне в номер пришел порученец Шарафа Рашидовича и от его лица предложил утром ехать вместе с ним. Время выезда назначили на пять часов утра. В пять утра я был готов, со мной было два автомобиля, меня сопровождал Рахматов, заведующий отделом машиностроения ЦК Узбекистана и директор центра техобслуживания в  Ташкенте. Шараф Рашидович жил рядом с гостиницей,  он подъехал, одетый в брезентовые сапоги Плотный малюскиновый костюм и фуражку,  он посадил меня в свою машину, и мы поехали. Я спросил:
– Почему такой костюм.
Он ответил, что едет по колхозам Голодной степи посмотреть на ход посевной.
– Часто ли вы это делаете?
Он ответил, что очень часто, во время посевной и уборочной хлопка, а к обеду  возвращается и после обеда занимается партийной работой. Я считаю, что руководство Узбекистана должно воздать должное памяти этого великого человека, отдавшего всего себя развитию республики. Вообще о Рашидове можно много и интересно рассказывать. Он еще был писателем и поэтом. Высокий, красивый – чувствовалась “голубая кровь”.
Судьба свела меня с прекрасным человеком, талантливым писателем Вилем Липатовым. Вырос он на Алтае, родители его были репрессированы и высланы из Москвы. Отец – интеллигент из бурятов, мать – еврейка. Вот такой конгломерат родил Виля. Те, кто читал его книги, знали разносторонность его таланта. Дружили мы с ним совершенно бескорыстно. Вместе ходили в театры, на выставки. Часто обедали, вернее, ужинали вместе. Он месяцами совершенно не употреблял спиртного, но раз в год или в полгода бывал в запое, а потом наступала дикая депрессия. Но по жизни Виль был веселым, остроумным и очень товарищеским. У него были прекрасная жена и очаровательная дочь.
Как-то, приехав в Москву с Борисом Рыдаевым, по вопросам, как обычно, финансирования, я простудился и заболел. Температура была за 38 градусов и выше. Жили мы в гостинице Москва, в люксе. Несмотря на то, что я лежал с температурой, ко мне днем пришли друзья, в том числе Виль Липатов, Герман Титов, Зиновий Высоковский. Телефон часто звонил,  они поочередно снимали трубку и говорили, издеваясь надо мною и звонившими. Например: “Референт Кислюка Виль Липатов слушает” или: “Помощник Кислюка космонавт Титов…” .
Виль Липатов в то время помогал министру внутренних дел Щелокову и был у него как бы пресс-атташе. Мы с ним были ровесники, и это тоже нас сближало. Жаль, он ушел из жизни в пятьдесят лет,   в состоянии депрессии – застрелился.
С Германом Степановичем Титовым я познакомился на заводе. Он как-то раз позвонил мне и попросил подготовить автомобиль для себя лично. Мы все сделали, и он сообщил, когда вылетает. Я его встретил в аэропорту. Разместили его в то время в новой гостинице “Жигули”. Герман Степанович был человек компанейский, веселый, знал массу стихов и хорошо их читал. Я показал ему завод, познакомил с Поляковым, Рымкевичем. Провел он у нас три или четыре дня, был у меня дома. Провожали мы его всем семейством. После этого мы с часто ним встречались в Москве. Память о нем у меня сохранилась самая добрая.
Евгений Евстигнеев – актер от Бога. Я уже не помню, как мы познакомились, но подружились сразу. У него была чудесная и очень красивая жена – бывшая балерина, затем она играла в МХАТе незначительные роли. Мы часто встречались. С Борисом Рыдаевым мы не раз бывали у него дома. Интересно, что после спектакля он раздевался до трусов, ложился на ковер и так снимал стресс. У него дома,  познакомился с Олегом Ефремовым, они были соседями. Ефремов пришел с очередной женой. Говорить с ним было интересно, но когда он увидел водку на столе, то сразу изменился в лице. Понимая обстановку, я взял бутылки, стоящие на столе, и вынес их на кухню. Евстигнеев мне сказал, что Олега закодировали, но он очень тяжело все это переносит. У нас  еще была одна встреча с Ефремовым и в связи с тем, что она была своеобразна, расскажу о ней сейчас.
Как-то летом я пошел в отпуск, и мы с Соней взяли путевки в Крым, в санаторий четвертого управления “Ай-Даниль”. Проходя мимо приемной,  увидел Олега Ефремова с очень молоденькой девушкой. Мы поздоровались, он представил девушку как внучку Максима Горького и  сказал, что ему поручили ее опекать. Прошла неделя или больше, но я ни разу не видел его на пляже или в столовой. Поинтересовался у  главного врача, где же Ефремов. Он сказал, что он в палате с этой девчонкой поддает, а еду ему носят люди из обслуги. Через несколько дней Ефремов появился из номера и был удивлен: “А здесь, оказывается, море есть!”. Я собственно этим хочу сказать, что у людей искусства другой менталитет при полном отсутствии тормозов.  Вероятно, профессия, богема и совершенная отрешенность от реалий обычной жизни играют в этом решающую роль.
Из актеров особенно близко я был знаком с Зиновием Высоковским (паном Зюзей).  Не буду подробно рассказывать о знакомстве с ним, но вспомню лишь два эпизода. Будучи у нас в Тольятти, он согласился выступить перед рабочими спецавтоцентра. Время определили на тринадцать часов. Перед этим мы заехали ко мне домой пообедать. Ирина нас принимала, накрыла на стол и поставила бутылку коньяка. Обед был обильный, выпили мы по рюмке. Я сказал, что нахожусь на работе и больше пить не буду. Зиновий практически допил всю бутылку, объяснив, что он все равно должен изображать пьяного в монологе “Люлек”. Приехали на автоцентр - в актовом зале, полностью забитом народом, человек четыреста, не меньше. Впереди стол на железных ножках и два стула. Я представляю Зиновия публике,  он начинает монолог. Входя в роль,  все больше облокачивается на стол, и тот начинает ползти вперед. Я стараюсь удержать стол на месте, держу его двумя руками, а ногами упираюсь в пол. Но Зиновий распаляется и все больше ложится на стол. В двух метрах первый ряд кресел. В этом ряду сидит одна очень хорошая и веселая женщина из управления АвтоВАЗтехобслуживания. Она  видит мою борьбу со столом и, понимая, всю комичность ситуации, от хохота сползает с сиденья. Хохот общий стоит в зале от его “Люлька”, а я тружусь, удерживая стол.
Второй эпизод совершенно другого плана. Мы готовили ему автомобиль определенного цвета во вторую смену. Он попросил у меня разрешения остаться на заводе до окончания сборки автомобиля. Машину собрали, отправили  на испытания и комплектацию. Ночью мне звонок. Звонит  Зиновий и говорит, что его арестовали. В час ночи я еду на завод и узнаю, в чем дело. Во время комплектации машины рабочие предложили ему положить две баночки с краской вместо полагающейся одной, он с большим удовольствием согласился. Пропуск и оформленные документы на автомобиль у него были, и он гордо подъехал к проходной, где из-за этой баночки его задержали и составили акт. Мне пришлось ночью два часа заниматься его освобождением.
Однажды я был в командировке в Москве. Не предупреждая никого из знакомых, взял билеты в театр Сатиры на какой-то не очень интересный спектакль по производственной тематике. На сцене находились хорошо мне знакомые актеры Зиновий Высоковский и  Александр Ширвиндт. Зиновий играл мастера, а  Ширвиндт начальника цеха. В какой-то момент пьесы начальник цеха начал отчитывать мастера за плохую работу.
“ Бездельник ты! Если не исправишься - я на тебя Кислюку докладную напишу!”
“ Кислюк далеко. Не дойдет докладная!”
Я был потрясен и после спектакля бросился в гримерную Высоковского. Потом смеялся вместе с ними. Оказывается они случайно(?!) узнали, что я в зале и таким образом поприветствовали меня со сцены. Остальные зрители этого даже не заметили.
Если говорить о театре, то нельзя не сказать о Театре на Таганке. Женя Фролов познакомил меня  с режиссером театра Юрием Любимовым. Я несколько раз бывал у него, один раз привел  Виктора Спасского, он тогда был директором самого крупного совхоза в Самарской области. Совхоз назывался “Культура”, имел десять тысяч голов крупного рогатого скота и десять тысяч свиней. Много лет мы были шефами этого совхоза, и многое мы там сделали. Но вернемся к Театру на Таганке. Уже тогда всей стране был известен Владимир Высоцкий. Мне он очень нравился. Я всегда  говорил, что он будет классиком нашего времени, и его будут изучать в школах. Я смотрел спектакль “Гамлет”, с Высоцким в главной роли. После спектакля  встретился с Владимиром Семеновичем и пригласил приехать в Тольятти. Он мне сказал, что с удовольствием, но чтобы я согласовал это с обкомом партии. По приезду в Тольятти я позвонил в обком И.Н.Китаеву – секретарю по идеологии. Китаев до этого работал у нас на заводе, потом в горкоме партии. Я по-приятельски  поговорил с ним, но как только  сказал, что приглашаю Высоцкого,  почувствовал резкую перемену настроения. Он сразу мне заявил, что запрещает это делать, что Высоцкий – антисоветчик.  Высоцкий оказался  прав. После этого я встретился с ним в театре и извинился, сказав, что я лично считаю его гениальным поэтом и бардом современности, как и сатирика Жванецкого.
С М.М. Жванецким мы  дружим до сих пор. Считаю,  Михаила Мильевича Жванецкого, в миру Михаил Михайлович, гениальным сатириком и писателем. Уверен, что его творчество будут изучать в школах. Потому, что он сумел очень точно отобразить свою эпоху, свое время. Познакомился с ним при следующих обстоятельствах. Приближался десятилетний юбилей АвтоВАЗтехобслуживания, и хотелось красиво его отметить. По стране в то время уже самиздатом ходили кассеты с записью его монологов в его личном исполнении и в исполнении Карцева и Ильченко. Как потом мне Миша рассказал, что половину монологов  Райкина написал он, Жванецкий. Ну, в общем, мы встретились, и я его пригласил, а также я пригласил Олега Белова и Лену Драпеко – в то время они были мужем и женой. Олег блестяще играл на гитаре, пел и рассказывал всякие истории. О Лене как об актрисе сказать я могу только  по фильму “А зори здесь тихие”.
Надо отметить, что Жванецкий – блестящий исполнитель своих монологов. А монолог об автосервисе он написал прямо у нас в гримуборной. Концерт прошел блестяще, “на ура”. Всех троих долго не отпускали со сцены. Только Иван Китаев, секретарь обкома ни разу не улыбнулся.
- Почему  такой суровый?
– Зачем ты пригласил этого антисоветчика?
К слову сказать, борец за советскую идеологию Китаев, организовал коммерческую “антисоветскую” фирму. Вот так умеют перекрашиваться эти бывшие “борцы”.
Мише сегодня шестьдесят три года, а Наташе, его жене – двадцать семь. Я хорошо был знаком с его прежней женой Венерой, красивой и тоже молодой женщиной. По национальности она туркменка из Чарджоу, но, как я понимаю,  метиска разных кровей. У нее сын от Миши, ему уже десять лет. Живут они в Америке. Детей у Жванецкого много. В Питере, Израиле, в Америке двое или трое. Любят его женщины и хотят иметь очень умных детей. Но на детях природа отдыхает. Так говорят. Но пусть у Миши будут исключения.
Жванецкий познакомил меня с Карцевым, Ярмольником. У нас с Мишей был интересный эпизод. Мне сделали операцию на почке, я лежал в ЦКБ, условия были прекрасные: отдельная палата, холодильник “ЗИЛ”, цветной телевизор, прекрасное питание. Кроме того, мои московские друзья, считая, что я – на чужбине, приносили самое вкусное и самое лучшее, холодильник был полон продуктами вплоть до коньяка. Миша приходил ко мне, то один, то с очередной подругой. В Москве начались первые Игры Доброй воли, и на финал по волейболу, где играли наши и американцы, Миша принес билеты мне и Льву - он в это время приехал меня забирать. Втроем поехали на стадион в Лужники. Билеты были самые лучшие, рядом с нами сидели Тед Тэрнер с дочерью, космонавты, всякие правительственные бонзы. Игра была захватывающая. Я обратил внимание на одного мужчину недалеко от нас. Миша сказал, что это полковник КГБ, и он пасет Мишу уже три месяца.
И рассказал интересный случай. За несколько дней до нашей встречи он стоял около гостиницы “Националь”. Подошел к нему капитан милиции и сказал, что здесь стоять нельзя. Спросил, что он здесь делает. Миша ему в ответ:
- Я писатель,  изучаю  жизнь во всех ее проявлениях
Назвал свою фамилию. Милиционеры понятия не имели, кто такой Жванецкий.  Капитан настаивал, чтобы он ушел и, в конце концов, арестовал его и привел или привез в милицию. Дежурный начал составлять протокол. Миша попросил разрешения позвонить по телефону  Щелокову – министру МВД. Менты рассмеялись:
– Может, ты еще и Брежневу позвонишь?
До утра Миша сидел в милиции. Утром пришел начальник райотдела и отпустил Жванецкого, не извинившись. Миша позвонил Щелокову, уже к вечеру. После этого милиционеры нашли его дома и извинились.
Подружился с писателем Владимиром Куниным. Интересно само по себе его творчество. Он был военным летчиком, а Никита Сергеевич Хрущев в свое время  демобилизовал один миллион двести тысяч человек из Советской Армии. Под эту гребенку попал и Кунин. Из своей армейской жизни он написал киносценарий “Хроника пикирующего бомбардировщика”. После демобилизации  пошел работать в цирк акробатом. Дело в том, что его мама была циркачкой, и он научился акробатике еще в детстве. Во время одного из выступлений  упал, и повредил позвоночник. Лежал в больнице очень долго и по этому поводу написал повесть “Окончательный диагноз” и киносценарий к фильму “Дела сердечные”, где играли Папанов, Васильева, Тараторкин.
По его сценарию  был поставлен фильм “Трое на шоссе” о водителях дальнобойщиках того времени. Чтобы чтобы изучить проблему, он устроился на работу на автобазу вторым водителем на трейлер. Первым водителем был одессит, очень опытный специалист, знал всё и всех, и  с таким напарником Володя ушел в рейс. Вначале они поехали в Ровно, где купили нужные им документы, накладные и прочие бумаги. Затем пошли в рейс по путевке и быстро все сделали. Затем левый рейс в Молдавию, а оттуда загрузили яблоки. Самое главное было знать кому, как и где давать взятки.
Кроме того, Кунин вооружился диктофоном и многие эпизады записывал. Подъезжают они к Киеву, напарник говорит: “ Дашь стольник капитану милиции на въездном КПП, и по окружной проходим Киев.” Подъезжают к КПП, Кунин дает двадцать пять рублей. Капитан ему: “ Что! Мне капитану и коммунисту! Не меньше ста!” Володя : “  Я дам вам стольник, а на выезде с меня еще потребуют.” Капитан ему: “Фирма работает без сбоев и обмана.” Кунин : “ Поехали вместе до выездного КПП и там рассчитаемся.”
Капитан садится, и они едут до выездного, там Володя отдает деньги, но капитан говорит: “ Еще три рубля на такси, чтобы я доехал назад.”
Все они провернули, товар сдали, деньги получили. На базе тоже нужно было платить. Механику, бухгалтеру, директору, слесарю и даже мойщику. Фильм этот был в прокате, но недолго. Против выступили ГАИ и МВД,  фильм положили на полку. В Тольятти его привозил Кунин, и мы его видели.

0

15

Чтобы написать “Интердевочку”, Кунин три месяца жил в гостинице “Пулково”, там была группа ментов, которая вылавливала “интердевочек”. Володя с ними общался, говорил, что он  хочет написать книгу о их жизни. Девочки с ним делились, и все, что в этом фильме – это лишь небольшая часть его записей, встреч с ними. После выхода фильма к нему шли от этих девочек благодарственные письма.
Личная жизнь Володи складывалась непросто. Он в своих произведениях описывает некоторые моменты ее. В двадцать лет он впервые женился. Скоро родился сын, назвали его Владимир. Через два года они с первой женой разошлись. С бывшей женой произошло несчастье, она со своим приятелем утонула. В то время Кунин вторично женился и его жена Ирина взяла маленького Володю, вырастила его. Учиться сын не хотел, болтался в разных компаниях. Начал работать водителем. С отцом отношения совершенно не сложились. Вероятно, в основном в этом повинен отец, но чужая семья – потемки. Ира жалела приемного сына, отношения у них были очень хорошие. Младший Владимир женился, отец купил ему квартиру, обставил ее и очень хотел наладить отношения, но ничего из этого не получилось. Они не виделись годами. С Ирой же он встречался, звонил, когда не было отца.
Сейчас, уже более десяти лет, Кунин живет в Германии, в Мюнхене, и я утерял с ним связь. Хотя отношения у нас были отличные. Встретился с ним в Польше, совершенно случайно. Я прилетел в командировку рассмотреть вопрос закупки трехсот станций техобслуживания с полным комплектом оборудования. В Варшаве уже были представители Министерства внешней торговли, они меня встречали вместе с польским заместителем министра. Привезли меня в гостиницу, я начал оформляться. И вдруг вижу: по лестнице спускается Кунин. Мы оба обрадовались, и он выразил желание поучаствовать в моем турне по польским заводам. В первый же вечер  познакомил меня с Янушем Пшимановским, автором фильма “Четыре танкиста и собака”. В свое время этот фильм пользовался большим успехом,  это был первый сериал в СССР.
Пшимановский пригласил нас к себе домой, познакомил  со своей женой – пани Марией. Она очень серьезная женщина – майор Госбезопасности. Во время войны она застрелила наместника Гитлера Гейдриха. Пшимановский был большой любитель женщин, и конечно, пользовался у них успехом. Но все его похождения были глубоко законспирированы.
Когда мы на двух машинах подъехали к чешской границе,  чехи из фирмы “Мотоков” ждали нас и пригласили на обед. Визы в Чехословакию у нас ни у кого не было, но они договорились с пограничниками, и мы вместе с начальником  польской погранзаставы поехали на обед. Обед продолжался, мягко переходя в ужин. Мы остались ночевать в Чехии. На другой день снова в путь. Чехи, зная меня по Тольятти (они были у нас, и я их принимал), подарили мне два десятка коробок с изделиями из чешского стекла. Зачем об этом пишу? Потому что так и не увидел, что же это за стекло. Дело в том, что на обратном пути  мы были на заводе в Кракове и пошли ужинать в стриптиз-ресторан. Когда после ужина вернулись к машинам, то увидели, что нас ограбили. Наши личные вещи остались целы, но все коробки с подарками исчезли.
Была у нас еще одна встреча в Питере, на юбилее Кунина в в июне 1987 года – ему исполнилось шестьдесят лет. Сам юбилей прошел хорошо, было много народа. Известные актеры, режиссеры, писатели. У Володи утром так тряслись руки, что он не мог себе налить и опохмелиться. В это время он закончил сценарий или повесть “Интердевочка”, и мы с Сонечкой прочли это произведение. Впечатления у нас были противоположные. Скоро Кунины уехали в Германию, и наши пути больше не пересекались. Он нам не звонит, а где он – мы не знаем. По его последней книге “Мика и Альфред” у меня сложилось впечатление, что остался один. Ему семьдесят четыре года. Вот такая грустная история о Володе Кунине.
Я бы хотел рассказать о своих семейных делах. Ирина кончила школу, поступила в институт, наш Тольяттинский политехнический. В школе получила права на вождение автомобиля, но почему-то дело не пошло, хотя она уверенно рулила. Лев кончил институт.  Неплохо играл на гитаре, писал песни. После окончания института по собственной инициативе пошел служить в армию. В Прикарпатском военном округе в городке Перечин, рядом с Ужгородом, стоял полк самоходной артиллерии, куда и направили служить Льва. Он был назначен  начальником связи полка, одновременно организовал учебную группу по рукопашному бою, где и преподавал. В этот период я организовывал станцию в Ужгороде и пару раз приезжал к нему.
В это время я должен был  в Киеве встретиться с секретарем ЦК Украины по целому ряду вопросов. Я сразу лечу в Киев и там, сходя с трапа самолета, мне стало плохо. Меня отвезли в институт кардиологии им. Стражеско. Осмотрели, послушали и сказали, что обязательно нужно лечь в больницу. Я там и остался - правда, на другой день все-таки съездил в ЦК на встречу с секретарем. В больнице сделали все анализы и провели лечение в течение месяца. Профессор, которая меня лечила, сказала, что мои родители оставили мне очень мощный и хороший организм, но  я сознательно его разрушаю. Интересен такой факт, когда у меня брали кровь из вены на анализ, то вена лопнула, и образовался большой синяк. Медсестра мне говорит:
– Бросьте курить, Вам это очень вредно, вены – как бумага, они не эластичны.
Я бросил курить и через год снова приехал в институт на проверку. Та же медсестра брала у меня кровь и сказала, что я молодец, вены стали эластичней, и за год намного улучшилось кровообращение. Я понял, что курить действительно вредно.
....Есть принцип - добро нужно делать избирательно и без излишеств. Вот маленький примерчик. В Ленинабаде, ныне Ходженте – это Таджикистан, существует хороший ковровый комбинат. Пользуясь тем, что двенадцать лет отработал в Ленинабадской области, на атомном комбинате, я попросил секретаря обкома продать нам в службу АвтоВАЗтехобслуживания одну тысячу ковров разных размеров. В то время это был большой дефицит. Нам все это продали, и директор Ленинабадского центра привез  ковры в Тольятти. Практически уже были проданы все ковры. Неожиданно меня встречает в коридоре одна наша сотрудница – заместитель начальника отдела - закатывает сцену. Ей нужен, видите ли, ковер размером два на три метра, а ей продали  – два с половиной на три метра.
Для отдыха сотрудников Управления мы купили списанный большой пароход, бывший флагман на Волге “Ульянов-Ленин”. Сделали хороший ремонт. Земснарядом намыли вокруг песок, и все было в лучшем виде. Профсоюз нанял директора и других работников. Задействовали общий дом отдыха. Я все время просил профсоюзных деятелей, а у нас было два освобожденных работника, контролировать работу на пароходе. Меня заверяли, что все отлично. Как-то раз, в середине недели, я решил проверить положение. И что же  увидел! Десяток кают занято посторонними людьми, которые напрямую платили директору, а он делился с профсоюзными деятелями. На палубе несколько браконьеров разделывали белугу. Беспредел был полный. Мы немедленно продали этот пароход, а большой дебаркадер отдали  детям под морской клуб “Моряна”
Когда у кого-то были серьезные проблемы со здоровьем, мы принимали самые радикальные меры. Подключали московские медицинские учреждения, санитарную авиацию. Такую помощь  оказывали не только своим сотрудникам, но и многим работникам завода. В случаях гибели кормильца мы на себя брали определенные обязанности по оказанию помощи. И как пройти мимо?
Все это шло параллельно с развитием сети как вширь, так и вглубь. У себя в кабинете в новом здании я повесил огромную авиационную карту Советского Союза размером метров пять на три. Командир авиаотряда аэропорта Курумоч генерал-майор Михаил Дубровский, мой приятель. На ней карте я лично ставил флажки на завоеванных нами территориях. На городах и поселках, где мы организовали наши предприятия. Каждый флажок – это огромная работа по отчуждению территории, проектные работы, создание коллектива, работа с местными органами. Нужно было обеспечить их оборудованием, специальным инструментом и кучей разного рода документации.  О последнем скажу особо.
Во-первых, все, что мы делали, было в новинку. Соответствующей документации в стране не существовало. Нужно было разработать  десятки процедур на все случаи жизни. Эти операции проводились постоянно. И сегодня станции и центры работают по процедурам, разработанным нами и мною утвержденным. В принципе, все, что сегодня делает автосервис по всей стране, развивалось, осваивалось и разрабатывалось при нас!. Единственное, что в то время не делалось, так это тюнинг. Хотя начало и этому было положено  в наше время.
При создании проектов автоцентров мы учитывали продажу автомобилей. Причем эта операция у нас была организована по всем правилам науки. Обязательно проводилась предпродажная подготовка автомобилей. Сейчас этого почти никто не делает, а завод с этим соглашается, так как автомобили продают во всяких “шалманах”, где даже забыли такой термин  предпродажная подготовка, да и многое другое. Очень обидно, что служба автосервиса существует чисто формально. Сотни людей на глазах у руководства завода, по сути,  выведены из сферы автосервиса.
Все вроде бы налаживалось. Был создан прекрасно работающий коллектив, способный четко выполнять свои разносторонние функции. Решать оперативно  аварийные вазовские проблемы по вопросам качества. В этот период становления “АВТОВАЗа”, то и дело возникало уйма вопросов по поводу неожиданно возникающих серьезных дефектов автомобилей. Которые дефекты могли свести “на нет” труд многотысячного ВАЗовского коллектива, и сотен предприятий-смежников, обеспечивающих “АВТОВАЗ” комплектующими. Приведу лишь несколько случаев, когда наша служба буквально спасла завод от огромных неприятностей.
В автомобилях есть система вакуум-усилителя тормозов. В нее входит конструкция наподобие кастрюли, с герметично закрытой крышкой. Крышка штамповалась из листа определенного качества и толщины на Димитровградском автоагрегатном заводе, который являлся дочерним предприятием “АВТОВАЗа”. Как-то там не оказалось листа нужной толщины, и директор дал разрешение делать эту крышку из более тонкого металла. Эти изделия установили более, чем на тридцати тысячах автомобилей, и только после этого обнаружили  страшнейший дефект. Автомобили были проданы, и жизнь владельцев оказалась в смертельной опасности. При резком торможении герметизация нарушалась, и тормозная система отключалась. Мы за две недели нашли эти десятки тысяч автомобилей и заменили бракованные вакуум-усилители тормозов. Как все происходило. Сотни наших специалистов на автомобилях, самолетах разъезжали по стране, развозили эти изделия и помогали их менять. Сложность была еще в том, что на заводе в наличии этих изделий не имелось. Изготовить такое количество, да еще сверх плана, было практически невозможно. Приходилось нашим специалистам ездить по станциям и забирать  вакуум-усилители из запчастей. Это был кошмар, но мы сумели все преодолеть и главное, избежать жертв.
Много нервов стоила эпопея с загораниями автомобилей. Произошло вот что. Есть в автомобиле переключатель отопления, он крепится к кронштейну болтиком длиной шесть миллиметров. У исполнителей этого болтика не оказалось, и они заменили его на аналогичный, но длиной десять миллиметров. Болтик стал выступать, и об него терлись два проводка, которые затем перетирались, замыкали, и начинался пожар. Сгорело полтора десятка “Жигулей”, прежде чем разобрались, в чем дело. И опять по всей стране тысячи автомобилей потребовали замены этого болтика, и только наша система смогла с этим справиться.
Или вот на машинах стали отваливаться колеса, причем  это происходило на ходу, и произошло много несчастных случаев. Дело в том, что при проектировании конструкции автомобиля шаровые опоры по конструкции и по материалам рассчитывались итальянцами на европейские дороги. А ведь есть у России особенность – дураки и дороги, вернее, отсутствие дорог. На шаровой опоре был тоненький резиновый чехол, а смазка опоры была слабенькой. И вот десятки тысяч машин стали выходить из строя потому, что чехольчик рвался, а смазка от песка, грязи и пыли не работала. Опора выходила из строя, и колесо отваливалось. Срочно была переработана конструкция опоры. Вместо смазки – тефлоновое заполнение. И также менялись шаровые опоры  на тысячах автомобилей. Я сам ездил в Грозный с двумя чемоданами опор.
Очень характерна проблема с распредвалами. Началось с того, что нефтехимики перестали закупать в Англии присадку в моторное масло, которая предотвращала коксование его. В распредвале существуют отверстия для прохода масла, но эти отверстия очень маленького диаметра. Как только стало заливаться масло без этой присадки, отверстия закоксовывались, масло не поступало, и распредвал выходил из строя. Явление это стало настолько массовым, что здесь уже требовались не штуки, не тысячи, а сотни тысяч распредвалов. Надо сказать, что за рубежом этого не произошло в связи с тем, что они не внедряли таких умных предложений. Началась огромная работа по замене валов, но главное, что и завод нам их не давал. В.Н.Поляков ушел с завода в министерство, а новый генеральный директор, не понимая или не желая понимать, нам давал крохи в запчасти.
План по производству распредвалов в запчасти по заводу составлял шестьсот тысяч штук в год,  на все наши запросы  отдали всего шестьдесят тысяч, а  на продажу пустили двести тысяч. Остальное – за рубеж, хотя там потребности практически  были мизерные. Мы у себя начали создавать мощности по восстановлению распредвалов. Это было очень серьезное производство. И надо отдать должное Владимиру Обломцу – директору завода ГАРО и В.Я.Лушпаеву – директору симферопольского автоцентра, которые отлично справились с этой задачей. Это лишь несколько ярких примеров  важности фирменной сети автосервиса.
В жизни часто бывает так -  после широкой светлой полосы начинается еще более широкая полоса плохого, темного.
Осенью, точнее, в начале зимы 1980 года Соня шла в институт на работу. На тротуаре был ледок, припорошенный снегом. Она наступает на такое место и падает на спину. Этот трагический случай перевернул всю нашу жизнь. С одной стороны,  в феврале родилась внучка, в июле внук, и все было нормально. Вдруг – резкий поворот. При падении произошел компрессионный перелом позвоночника. Поместили жену в медгородок автозавода в реанимацию. Боли ужасные. Я звоню в Москву своему самому близкому другу Дурсуну Черкес-Заде. Он крупный ученый, профессор травматологии ЦИТО  (Центрального института травматологии СССР). На второй день, Дурсун прилетает в Тольятти. Оказалось, что уложили Сонечку неправильно, даже матрац был положен обратной стороной. Но Дурсун все исправил, повесил груз для вытяжки и прожил две недели, ежедневно дежуря в реанимации, и заодно сделал несколько операций другим больным. Дурсун Исмаилович Черкес-Заде мой самый близкий друг. С годами, кажется, становится все красивее настоящей мужской красотой. Густые седые волосы, крепкое телосложение, неторопливая речь. Вся его семья была в то время мысленно с нами: сыновья – Тариэль и Дмитрий, жена – Наташа.
Три с половиной месяца – жизнь в реанимации. У детей свои заботы, я вставал в пять утра, варил бульон, ехал в больницу, кормил. Днем опять в больницу, вечером то же. Через три с половиной месяца Дурсун снова прилетает к нам. Поднимает Соню с кровати и учит ходить. Десять дней на учебу – и перевод в палату, в отделение терапии. Мы столкнулись с кошмаром. Вроде есть семья, дети, а на поверку мы вдвоем. После реанимации еще два месяца в больнице и год – в строгом корсете, в котором нельзя сидеть. Только стоять или лежать. После этого всего – еще корсет, посвободнее, мягкий, но тоже удовольствия никакого.
И вот в это время, полное для меня трагизма, начинается травля. Скорее я бы назвал это на охотничьем языке загоном. Все было продумано заранее, у каждого участника своя роль. В роли главного загонщика выступал мой заместитель Г.Кипорук, видевший себя уже на месте начальника АвтоВАЗтехобслуживания. Нет, недаром же сказал великий Шота Руставели: “ Недруга опасней близкий, оказавшийся врагом”.
Вместе с папашей, поднаторевшим в таких делах партийным функционером, он начал рассылать “сигналы” во все возможные инстанции - КГБ, МВД, ЦК КПСС, комитеты партийного и народного контроля, во все центральные газеты. Что Кислюк , де, взяточник, накопил уже несколько десятков килограммов золота и бесчетное количество антиквариата, создает преступные группы в регионах с целью мздоимства.  Отец Кипорука пошел в партком завода и начал требовать, чтобы меня сняли с должности,  основания он приводил самые нелепые. В то время секретарем парткома был у нас Карнаухов. Часто  партийными функционерами  становились хорошие и умные люди, но  Карнаухов был исключением, к тому же страстно желал нажить политический капитал в качестве “борца за правое дело”.
Мне совершенно не хотелось вспоминать  схватке с “черным пиаром” бывших советских журналистов. Но без рассказа об этом книга была бы неполной.  Сразу оговорюсь - у меня есть много друзей в журналистской среде, которые чистоплотны как в человеческих отношениях, так и в своем творчестве. Итак.

0

16

Некий Рубинов из “Литературной газеты”  позвонил  в Тольятти и предложил мне срочно приехать к нему в Москву. Я был безмерно удивлен. Спросил - зачем.  У меня с ним нет никаких дел, и он не мой руководитель, чтобы приказывать. Если у него ко мне есть вопросы, то пусть приедет сам. Рубинов  сказал, что если я немедленно не приеду, то он добьется, чтобы меня исключили из партии. Буквально через несколько дней вышел очередной номер “Литературной газеты”, в которой на весь “подвал”  расположилась статья, где  меня обвиняли во всех смертных грехах: организации преступных группировок, воровстве, взяточничестве, коррупции, и прочее, и прочее - явный почерк моего давнего “соратника” Г.Кипорука
В советское время влияние прессы было очень велико. Считалось, что каждая публикация тщательно проверяется и только потом публикуется. На чем же были основаны “факты” описанные в статье? На анонимных письмах организованных Геннадием Кипоруком и его отцом, старым специалистом по очернению ближних.
Тот же Рубинов разразился второй статьей, которая была названа “Рынок при луне”. Там описывалось, как под Москвой продают огромное количество запасных частей к вазовским автомобилям, что этот рынок мой,  я его организовал. Я, конечно, даже не знал, что такой рынок существует, а к запасным частям и их реализации  не имел никакого отношения.
Еще один небольшой пример. По поручению Полякова наша служба по тем временам добывала продукты и промтовары для рабочих завода и жителей города Тольятти. Конечно, все это делалось с моим участием. И вот в московской областной газете “Ленинское знамя” появляется статья, в которой меня обвиняют в спекуляции в особо крупных размерах. Так, например,  я, якобы, вывез из Московской области пять тысяч унитазов и пятьдесят тысяч дамских рейтуз. Конечно, унитазы были для строящихся домов, а панталоны для продажи нашим жителям. Я ответил газете, что у меня в квартире, где я живу, есть хороший целый унитаз и дополнительно пять тысяч штук мне лично не требуется. Те унитазы, которые Волжский завод добыл, пошли на комплектацию новостроек в городе Тольятти. Что касается дамских трусиков, то для моих женщин – жены и дочери – я привез их из Италии и те пятьдесят тысяч штук из Московской области пошли в розничную продажу, к которой я лично и члены моей семьи отношения не имеем.
На каждую статью нужно было написать ответ. Кроме того, партийные органы, пользуясь печатью, часто вершили суды, которые не подлежали апелляции. С помощью прессы можно было уничтожить любую репутацию, а отмыться было практически невозможно.
И вот началось столкновение. Все центральные газеты, начиная с “Правды”, старались как можно больнее меня уколоть. Самое интересное, что ни один “журналист”, писавший про меня, ни  разу меня не видел. Факты не проверялись.  Ответы я вынужден был писать ежедневно.
Приведу лишь один пример более подробно. В газете “Советская Россия” появилась оскорбляющая меня статья с фактами, не имеющими подтверждения. Например, автор писал, что я ставлю директорами станций воров и бандитов. В действительности же любого директора я принимал только с письменной рекомендации секретаря райкома, горкома, обкома или союзной республики. Все содержание этой статьи, как и в других газетах, было явно направлено на травлю. Та статья в “Советской России” была написана корреспондентом  газеты по Самарской области. Как-то раз я лечу в Москву по каким-то делам. На этот рейс, кроме меня, в депутатской комнате аэропорта еще один человек.  Он сказал, что работает в газете “Советская Россия” в отделе фельетонов и назвал фамилию. Я понял, что это и есть автор пресловутой статьи. Спрашиваю у девочек-администраторов, тот ли это журналист, они подтверждают. Прошу чтобы нам дали билеты на один ряд. Ему место у окна, а мне рядом.
В самолете я его спрашиваю:
- Когда вы пишете критическую статью или фельетон, вы встречаетесь с человеком, о котором вы пишете и есть ли у вас материал, подтверждающий написанное. 
- Обязательно все есть и то, что я пишу это только вершина айсберга, а в портфеле у меня в несколько раз больше.
- Вот я Кислюк, о котором вы написали оскорбительный заведомый вымысел и провокацию. У меня семья, дети и внуки. И они читают то, что вы, злобствуя, сочинили. Как мне с вами поступить? Здесь прямо в самолете у всех на глазах избить и потребовать ваших извинений? Или сделать это при прилете в Москву?
Он стал весь белый, руки у него задрожали:
- Секретарь обкома партии Калинин обязал меня сделать эту пакость”.
Из всех редакций, которые писали о моей персоне, лишь одна редакция  “Известия” не стала меня поливать грязью, а, созвонившись, со мной направила серьезного журналиста – Агельдиева, который неделю прожил в Тольятти, побеседовал с несколькими десятками человек,  и постарался во всем разобраться и написал большую статью о действительном положении дел. Это была объективная единственная статья и надо отдать должное Агельдиеву, он действительно побеседовал с несколькими десятками человек.
Однако общий счет вышел не в мою ользу. Бравый секретарь парткома Карнаухов, под аккомпанемент компании в прессе,  за один месяц создал на меня партийное персональное  дело. Я получил выговор и строгий выговор с занесением в учетную карточку. Под этот звон на меня завели уголовное дело и четыре года его разыгрывали в разных тонах, чтобы в конце концов бесславно, втихомолку и окончательно закрыть “за отсутствием состава преступления”. Но чего это стоило моей семье?... Достаточно вспомнить обыски у Льва на квартире и у меня дома. Обыски проводились с металлоискателями бригадой из трех следователей. Упорно искали золото и другие драгоценности.
Горком партии возглавлял в то время ныне покойный Туркин, и он дал добро на обыск. Я уехал в Москву в командировку, и в это время произвели обыск. Приехал домой около полуночи, когда обыск был закончен, и дома был Лев. Я не понимал, в чем дело, и когда узнал, то возмущению не было предела. Утром я поехал в горком партии к Туркину, он сделал невинное лицо и сказал, что ничего особенного не произошло, но ему сказали, что у меня много золота и драгоценностей. Я понял, что травля не будет прекращаться. Так оно и оказалось. Четыре года и четыре раза открывали на меня уголовное дело по письмам этого “писателя” Кипорука и его фашиствующего папы. К этим подонкам присоединился Вшивцев – главный инженер. Письма Кипорука и его папы проверяло больше ста следователей по всей территории Советского Союза. А в этот период дома у меня было очень трудно.
Я еще раз перечислю негодяев, которые старались сломать мне жизнь и многое успели. Главное, что это делалось во вред государству, но кого это трогало? Это сегодня В.Н.Поляков говорит, что сделана большая ошибка, что не сохранили меня на этой работе. Но назову эти фамилии: Кипорук, Карнаухов, Вшивцев. Они меня “достали” и по решению парткома я был освобожден от должности заместителя генерального директора “АВТОВАЗа”. Этим самым было положено и начало  развалу фирменного автосервиса. Не хочу сказать, что только я мог управлять АвтоВАЗтехобслуживанием и развивать его, но  судьба  почему-то посадила на  созданное мной место человека  самой природой  определенного быть в жизни  исполнителем и только. Работа, которую на него взвалили, была выше его компетенции. Масштаб и уровень поставленных задач, большую часть которых необходимо было самостоятельно формулировать и решать,  задавил его. Поэтому, с молчаливого согласия бывшего тогда генерального директора, методично разваливалось то, что  создавалось в течение пятнадцати лет. Автосервис “АВТОВАЗа”  должен был быть гордостью, витриной завода, чего мы практически  достигли, а новое руководство стало хоронить эти завоевания.
Затем в игру вступил новые “корифеи”, имеющие звания академиков и докторов наук,  которые постарались за общим трепом положить конец ВАЗовскому автосервису, что и сделали с большим успехом.
Мне, конечно, лично тяжело было все это наблюдать, но “бодливой козе бог рога не дает”. Я еще раз хочу повторить, что, с моей точки зрения, люди делятся на три категории: созидатели, разрушители и потребители (равнодушные). О разрушителях говорить не хочется, зато есть хороший пример созидателя.  Постройка центра запчастей номер два – личная заслуга Юрия Целикова.
Конечно, я отвлекся от повествования. Хочу продолжить свое видение событий. Мы, впервые в стране, кроме производства автомобилей начали их реализацию и в этом процессе добились значительных успехов. Более семидесяти процентов продаж автомобилей в стране – наша заслуга. Сейчас фирма продает около десяти процентов автомобилей на самых выгодных условиях, то есть с отсрочкой платежа. Все фирмы-пираты и официальные дилеры получают автомобили с предоплатой и продают девяносто процентов автомобилей. Руководство АВТОВАЗа  считает это нормальным. Руководство собственных автоцентров  неспособно переломить такое положение дел. Есть несколько центров, которые не мирятся с этой обстановкой и ведут активную продажу автомобилей по всем нормам. Это САЦ Нижнего Новгорода, Санкт-Петербурга, Краснодара, Оренбурга. Почему они могут, а другие – нет? В свое время мы отладили оплату по чекам, по квитанциям. Ввели посты автоинспекции по выдаче номеров и регистрации, и максимально приблизили автомобиль к покупателю. Все это на сегодня утеряно, и возрождать практически некому. Утерянное труднее восстановить, чем создать совершенно новое.
Жаль, что опыт ВАЗа, в частности по созданной у нас системе сервисного обслуживания, оказался крайне слабо воспринят в странею За все время только бакинский завод кондиционеров пытался кое-что внедрить из него но не хватило “пороху”. Лично я, занимаясь шефской работой с сельским хозяйством, понял, что сельхозтехника нуждается в коренном изменении вопросов капитального ремонта, распределения запасных частей и других вопросов, в том числе обратной связи по вопросам качества. Детально изучив этот вопрос, я подготовил записку, которую привожу ниже, в Центральный Комитет КПСС.
Вначале эту записку я показал инструктору отдела машиностроения ЦК КПСС Ипполиту Леонардовичу Рымкевичу. Он бывший секретарь парткома нашего завода, и сложностей общения с ним я не имел. Идея и записка ему понравились, но он посоветовал найти ход  к руководству ЦК КПСС. Мой близкий друг и бессменный заместитель по Москве и Московской области Евгений Патрикеевич Фролов был знаком с помощником Леонида Ильича Брежнева Самотейкиным. Брежнев – генеральный секретарь ЦК КПСС. Мы вручили записку помощнику Брежнева,и через несколько дней он сообщил мне, что идея Генеральному понравилась, и он поручил заведующему отделом машиностроения проработать это предложение. К сожалению, Вольский Аркадий Иванович, ныне председатель Совета предпринимателей, который был заведующим отделом машиностроения, дальше разговоров  не пошел.
Привожу полный текст записки.
Некоторые предложения по улучшению использования тракторов и комбайнов на базе опыта Волжского автозавода.
Существующий у нас в стране разрыв между производителями сельскохозяйственной техники и ее потребителями ведет к тому, что предприятия-изготовители не отвечают за качество поставки техники, ее сборки и эксплуатации как в период гарантии, так и в послегарантийный период.
Действующий сегодня замкнутый круг завод-изготовитель сельхозтехника-потребитель не обеспечивает надежную работу тракторов и комбайнов.
Являясь коммерческим посредником, предприятия сельхозтехники заинтересованы в максимальных затратах средств как заводов-изготовителей, так и их потребителей.
Сегодня представляется необходимым предприятиям Министерства тракторного и сельскохозяйственного машиностроения использовать многолетний опыт работы Волжского автозавода по фирменному обслуживанию своих автомобилей.
Создав свою систему автосервиса (600 предприятий, 42 тыс. работающих, ежедневно обслуживается 20-25 тыс. автомобилей, годовой оборот более 2 млрд. рублей), волжский автозавод сосредоточил в своих руках весь комплекс операций: изготовление, предпродажную подготовку, реализацию, техническое обслуживание, гарантийный и восстановительный ремонт, обеспечение запасными частями, исключив таким образом, промежуточные звенья – торгующие организации и станции технического обслуживания других ведомств.
Замкнув на себя все интересы потребителей, связанных с эксплуатацией автомобиля на основе прямой связи, завод обеспечил самый высокий выход автомобилей на линию – 90-95 %, в то время как выход на линию автомобилей других марок составляет 60-70 %.
В порядке обратной связи завод-изготовитель имеет возможность систематически и оперативно получать и изучать информацию о работе автомобиля в различных эксплуатационных условиях и на основе анализа постоянно улучшать качество автомобиля, совершенствовать конструкцию и технологию, улучшать работоспособность, снижать издержки, повышать эффективность производства, обеспечивая тем самым систематическое обновление и их конкурентоспособность.
Приведенная схема замкнутой связи завод-потребитель обеспечивает удовлетворение взаимных интересов потребителей и завода-изготовителя и дает огромный экономический эффект. Так, например, до создания фирменной сети гарантийные затраты на один автомобиль составляли 33 рубля при годовой гарантии. А аналогичные фирменные затраты составляли в настоящее время  9 рублей при полуторогодовой гарантии. Экономия при выпуске 700 тыс. автомобилей только по гарантии составляет (33-9)х700000=16,8 млн. руб., с учетом полуторогодовой гарантии 16,8х1,5=25,2 млн. руб.
В стране эксплуатируется около 800 тыс. комбайнов и 3500 тыс. тракторов. По самым скромным прогнозам, если внедрить фирменное обслуживание тракторов и комбайнов, то их выход на линию увеличивается на 5-7%, что практически равноценно полугодовой программе всех комбайновых и тракторных предприятий. Экономический эффект от экономии металла и трудозатрат трудно переоценить.
Следует отметить, что передовые машиностроительные капиталистические фирмы, выпускающие массовую продукцию, также строят свою работу по принципу произвожу-продаю-обслуживаю.
Считаем, что введением фирменного обслуживания тракторов и комбайнов будет получен следующий эффект:
– значительно увеличится коэффициент использования техники;
– улучшится надежность узлов и деталей;
– уменьшатся затраты на гарантийное обслуживание техники;
– четко определится организация, с которой можно спрашивать за состояние техники.
Предлагается:
– подготовить Постановление Совета Министров СССР по созданию фирменной службы  сервиса по комбайнам и тракторам;
– при Министерстве тракторного и сельхозмашиностроения создать Главк по ремонтообслуживанию сельхозтезники;
– при головных предприятиях Комбайнпрома и тракторных заводах создать управления по техническому обслуживанию техники;
– на  базе имеющихся площадей Сельхозтехники, транспортных управлений областей и районов и других пригодных помещений создать фирменные предприятия по сервису комбайнов и тракторов раздельно;
– при совете Министров СССР или Госплане СССР создать отдел по подготовке предложений по развитию фирменного обслуживания продукции массового производства СССР;
– в качестве организаторов службы можно использовать часть специалистов из объединения “АвтоВАЗтехобслуживание”.
Поручить Минтракторсельхозмашу планировать поизводство и распределение запасных частей.
Член КПСС с 1951 года Р. Д. Кислюк

Вот эта, с моей точки зрения, совершенно необходимая  в то время идея не обрела жизнь. Я обращался к министру тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР А.А. Ежевскому, он также поддержал и не сделал ничего. Есть такое выражение, что повешенного веревка тоже поддерживает. Лично я никакой выгоды для себя не искал, просто хотел лучшего своей стране. Всю мою жизнь меня захватывали те или иные идеи. Часть из них я претворял в жизнь, а часть так и осталась не реализованной.
Так заканчивается еще одна полоса  моей жизни, и я хочу немного высказать о семейных делах. Дети у меня вполне нормальные, не пьяницы, не наркоманы, сегодня и сами хорошие родители. Конечно, в их воспитании я практически не участвовал. Все трудности легли на  плечи  жены.  Я обеспечивал продуктами, а большой воз домашних дел тянула жена. Лев женат. Сейчас у него дочь и два сына. Одному из них Константину, уже восемнадцать лет,  он перешел на второй курс юридического института. Второму, Александру, девять. Ирочке, внучке, остался год учебы,  она заканчивает университет по специальности “Финансы и кредит”. Параллельно с учебой работает в банке,  практически уже взрослый и самостоятельный человек. Она может принимать решения и добиваться их исполнения.  По совпадению у нас дочь – тоже Ирина. Ирина пятнадцать лет отработала на “АВТОВАЗе”, в том числе пять лет в металлургическом производстве, в лаборатории чугунолитейного комплекса. Сейчас у нее небольшой магазин женской одежды, и, кроме того, еще десять-двенадцать человек заняты в этом бизнесе и получают зарплату. У Ирины сын, Вадим, наш внук. Ему двадцать один год, он на последнем курсе в политехническом институте. Работает в двух местах и полностью себя обеспечивает. С внуками  нам повезло. Учатся все хорошо. Все спортивные, красивые и умные. Как говорится тьфу, тьфу, тьфу – чтоб не сглазить. Я их всех очень люблю.
Совершенно неожиданно я стал работать заместителем коммерческого директора “АВТОВАЗа”. Впервые, более чем за сорок лет работы в различных областях, от рабочего до директора, я на службу ходил как на неприятную необходимость. Так же вроде бы ездил в Москву в Госснаб и Госплан, но никакого удовлетворения  от этого не получал. В этот период коммерческим директором был Виктор Акимович Шараев, мой товарищ еще по Ташкенту. Там мы оба работали в производственном управлении Средазсовнархоза.  Я, уже будучи в Тольятти, пригласил его  на завод. Он приехал и остался здесь, до самой смерти. Он конечно видел, что у меня нет обычного настроя и старался мне как-то помочь.
В коммерческой дирекции мне было поручено курировать строительство жилья. В принципе, работа очень нужная и важная. У нас была группа в составе Игоря Зиньковского и Михаила Шустова, в  функции которой входило обеспечение вазовского строительства полным ассортиментом материалов и конструкций. Это  сборный железобетон, производство которого осуществлялось на тольяттинских заводах, а также в Москве и Ульяновске - но мы должны были обеспечивать их цементом, арматурой. Одной из самых сложных позиций был кирпич, особенно красный. Это сейчас в Тольятти имеются мощности на сто двадцать миллионов штук красного кирпича, а в то время всего по всей области производилось пятнадцать миллионов красного и десять миллионов силикатного. На один дом в четырнадцать этажей идет полтора миллиона штук красного кирпича  и двести тысяч силикатного. Чтобы решить проблемы жилья мы закупали конструкции домов в Москве и Ульяновске. Сложности были с Моссоветом. Вроде они помогают, а на самом деле давать не хотят. Трудности были и со многими другими материалами: это линолеум, обои. Большое количество мы приобретали за рубежом через Министерство внешней торговли. Если бы у меня не было этого горького осадка после всех издевательств, я бы работал с большим интересом и отдачей. Конечно, решал эти вопросы, но “революционного” азарта не было
В то время существовало Министерство промышленности строительных материалов Российской Федерации. Мы с ним тесно сотрудничали Руководство  отрасли занимало очень активную позицию и ряд производств организовывало вместе с иностранными фирмами. Например, производство линолеума создавалось совместно с югославами. Строилось это хозяйство больше пяти лет, но сейчас оно самое крупное в России предприятие по производству линолеума, находится в нашей губернии, в городке Отрадном. Директор, который построил это производство – Валерий Нуждин. Он и сейчас там директорствует.
Нас же подключили к производству кровельных материалов, в виде большого многослойного покрытия, основанного на базе отходов резиновой промышленности. Чтобы мы поняли, о чем разговор, нас пригласили съездить в Италию на фирму, которая делает такие покрытие. Поездка оказалась очень полезной. Детально познакомились с производством могослойных кровельных покрытий, так называемых мембраны, которые используются во многих странах Западной Европы в качестве гидроизоляции. Нам подобный материал был крайне нужен. За двадцать с лишним лет и после нескольких ремонтов кровля многих корпусов автозавода стала напоминать “пирог” из 10-12 слоев рубероида, пропитанных водой. Положение складывалось критическое: могла замкнуться электоропроводка и начаться пожар. Мы закупили пять тысяч метров покрытия и успешно его уложили. Оно служит уже более пяти лет и не требует ремонта. Жаль, не удалось наладить производства мембраны у нас в стране. Хотя в Пятигорске уже были выполнены основные подготовительные работы. Но начался экономический обвал и все остановилось.
Там, в Италии число моих добрых друзей пополнил Бруно Фьюман, крупный специалист по производству мембран и просто широкой души человек. Правда ездить с ним в одной машине нам показалось несколько рискованно: на скорости 180 километров в час он мог повернуться к задним пассажирам и, ярко жестикулируя, вступить в спор.
Несколько раз впоследствии он бывал у нас в Тольятти. Мы покатали его на тройке, благо была снежная зима. Особый восторг вызвал у него поход на Волгу, где сквозхь толщу льда он увидел живую рыбу и был этим просто потрясен.
Интересно было сравнить, как многое изменилось за тридцать лет, с первого моего знакомства с Италией, эта страна, психология ее людей. В 70-е годы, когда мы,  русские специалисты, заходили в ресторанчик, то нас порой по долгу не обслуживали, а за спиной мы слышали презрительное “тодеску” - немцы. Когда же стали сразу признаваться, что мы русские инженеры и работаем на ФИАТе, обстановка мгновенно менялась. Случалось, выходил к нам сам хозяин, угощал бесплатно вином или граппой. И начинались бесконечные разговоры о дружбе наших государств: в то время Италия в значительной степени кормилась за счет советских заказов ФИАТу, да и отголоски войны были еще сильны.
Сейчас все другое. Немцев любят - у них есть много денег, а русские - это мафиози. Хотя, если разобраться, в Италии мафия имеет более давние и не менее твердые позиции, чем у нас.
Я вспоминаю еще одного представителя западного мира. Точнее, жителя Югославии, бывшего сотрудника крупнейшей внешнеторговой организации Югославии Генералэкспорт Жарко Додига. Жарко по национальности хорват, а его жена – сербиянка. Они молодые ребята, по тридцать пять лет. Прекрасно были устроены в Москве, и еще лучше – в Белграде. Отец жены Жарко имел ювелирную мастерскую и магазин в самом центре Белграда, и этот магазин, по сути, принадлежал жене Жарко, так как отец отошел от дел. Когда у них началась междоусобная война,  семья Додиг вынуждена была уехать в Германию. Там Жарко организовал с немцами совместную фирму. Они построили в Казахстане завод по  производству пластмассовых изделий. Жарко позвонил мне и предложил работу в их фирме по контактам с Россией. Предложил с семьей попробовать пожить в Мюнхене, но нас это ни по возрасту, ни по семейным  обстоятельствам не устраивало. Приятно, что не все забывают хорошее. Сегодня есть возможность использовать свои способности в различных направлениях, в том числе и коммерческих. Всю жизнь я видел, где можно решить серьезные материальные и технические проблемы, но, к сожалению, во время моей активной жизни вся деятельность была связана с идеологией и, как правило, расходилась с необходимостью. Например, при развитии автосервиса я понял, что вопросы быта нужно снять  с государства и отдать это в частные руки. Только в Тольятти, в сотнях гаражей, мастера-умельцы ремонтировали автомобили, а государство в связи с этим многое теряло. Как правило, запасные части там использовались ворованные. Налоги никакие не платились и так далее. Я считал, что такие предприятия по быту, как парикмахерские, химчистки, ремонт всякой техники нужно лицензировать и передать в частные руки, в том числе автосервис.
Не знаю, как это будет выглядеть с литературной точки зрения, но мне хочется описать и охарактеризовать некоторых людей из службы автосервиса СССР, с которыми мне, я бы сказал, повезло  работать. Люди, о которых я хочу рассказать – незаурядные, и кроме того, что они много сделали для развития вазовского сервиса в стране, они и по взглядам, действиям были необычны.
Начальником отдела писем был, к сожалению уже ушедший от нас, Александр Иванович Гусев. Исключительно талантливый человек, прекрасный литератор, хороший художник, а главное – большой души человек.  Контактный, его десятки раз избирали секретарем парторганизации, он был душой коллектива. Вместе с тем, жизнь его не баловала. Прошел всю войну от звонка до звонка, был несколько раз ранен. Среднего роста, рыжий, очень подвижный, живчик. Страстный любитель книг. Когда приезжали директора на балансовую, некоторые обязательно один вечер посвящали встрече с ним на его даче. Читали стихи – сейчас это дико слышать, а тогда было интересно. Гусев сам писал стихи. Я его уважал и любил.
Владислав Михайлович Наумов – при мне начальник отдела организации. Я не пишу “производства”, так как этот отдел был организационным отделом, куда стекалась вся информация по всем направлениям и через который я осуществлял руководство производственной деятельностью системы. Сам Владислав был видным мужчиной, высокого роста, крепкого телосложения. Какие качества выделяли его на общем фоне – самостоятельность мышления и  неординарность. У него это в генах, я бы хотел отметить, что его отец в войну, будучи капитаном, создал партизанский отряд в Белоруссии, и вместе с генералом Ковпаком прошел от Белоруссии до Западной Украины по тылам фашистских войск. За этот подвиг и блестящую армейскую операцию И. В. Сталин присвоил ему звание генерала и наградил золотой Звездой Героя Советского Союза. Я уверен, что Слава унаследовал от отца определенные гены неординарного человека.
Галина Павловна Карпеева, уже не очень молодая, но симпатичная женщина. Достаточно волевая и целеустремленная, сумела организовать службу реализации автомобилей на очень грамотном уровне. Всего по  стране наши службы продавали, я повторяю, очень грамотно, более трехсот тысяч автомобилей, осуществляя предпродажную подготовку, инструктаж, работу с ГАИ, сервис по полной программе того времени.
Зайнды Дзияутдинович Тучаев – директор Грозненского спецавтоцентра. Он его построил и был долгое время его директором, затем заместителем председателя Совета Министров Чечено-Ингушетии, а потом министром. Очень интересный человек, как внешне, так и внутренне. Высокий, красивый, с густой шевелюрой седых волос. При общении с ним чувствовалась голубая кровь, очень серьезный и вдумчивый человек. Сослуживцы его уважали. Я думаю, что это было из-за его высокого интеллекта. Он пережил все стадии издевательств над народом Чечено-Ингушетии, голод, холод, депортацию. К сожалению, он не дожил до наших дней, умер в поезде от сердечной недостаточности.
Валерий Иосифович Горбунов последнее время был моим заместителем по обеспечению. Пришел к нам из комсомола. Сейчас Горбунов работает в Калининграде генеральным директором фирмы, которая собирает автомобили БМВ и КИА.
Илес Джурабаев – директор спецавтоцентра в городе Чимкент, что в Казахстане. Центр Илес построил с начала и до конца и долгое время был его директором. Надо отдать должное, что Джурабаев  по складу – созидатель. По национальности он казах. Каждый народ имеет свои национальные особенности. Казахи исторически – кочевники. Как правило, они ничего капитального не создавали, а были, по сути, у природы потребителями. Они прекрасные руководители, актеры, животноводы. Каждый народ имеет свои национальные особенности, которые появились от условий жизни. Например, итальянцы – законодатели красоты. У них все самое. Самое красивое, от обуви до автомобиля. И сегодня дизайн кузовов для самых передовых фирм Японии и Америки делают итальянцы. Так вот, Илес – исключение, он созидатель. Даже внешне он предельно аккуратен, одет по моде. В командировке он всегда имеет несколько смен белья, рубашек. Центр он построил быстро и очень качественно.
Иван Васильевич Трофимов – слесарь-наладчик высшей квалификации. Бывший водолаз. Большой интеллектуал. Много полезного сделал по внедрению новейшей диагностики. К сожалению, у него обнаружили рак желудка. Удалили четыре пятых желудка и сказали, что еще проживет восемь лет. Прожил он после операции шестнадцать лет, и лечили мы его черной икрой. Действительно, врачи сказали, что мы ему продлили жизнь за счет того, что сразу после операции кормили икрой, и это ему дало силы.
Константин Пачас – директор Самаркандского спецавтоцентра. Грек по национальности. Был бойцом армии “Элас”, и наши корабли вывезли их из Греции в 1945 году. Ему тогда было шестнадцать лет. Он был тяжело ранен, и его оперировал молодой русский врач. Удалил селезенку, еще что-то и сказал, что еще проживешь, если не будешь пить, десять лет. Костя пил, ел острое, горячее и прожил еще больше тридцати лет. Человек он был неординарный. Свято верил в партию коммунистов. Выше среднего роста, очень  подвижный, самоотверженный трудяга. Своим патриотизмом в работе он заражал весь коллектив. Правда русский язык так хорошо и не выучил, хотя кончил политехнический институт.
Главным инженером на Самаркандском центре был Валерий Кеменчежи – молдаванин, плотный, среднего роста, приблизительно тридцати лет. Кеменчежи был душой любой компании, и какой номер он выкинет, никто не знал, но остроумием обладал фантастическим. Михаил Жванецкий говорил, что Валерий очень талантливый человек. Кое-что из его номеров  я с удовольствием расскажу.
Когда сдавали в эксплуатацию очередной спецавтоцентр, то я своим приказом обязывал главных инженеров соседних центров с бригадами рабочих приезжать на помощь пусковым центрам. Так же было при вводе Чимкентского автоцентра. Что  делает Валерий: подходит к главному бухгалтеру Самаркандского автоцентра и говорит:
– Шавкат, вот твой покойный отец был Героем Социалистического Труда, так где его золотая звезда?
– Дома.
– Дай мне ее на несколько дней.
Дело было летом, жара. Он прикрепляет Звезду к рубашке и едет в Чимкент. В Чимкенте  идет к секретарю обкома и требует принять меры к строителям, чтобы они устранили недоделки. Меры были приняты. Я уж не говорю, как он воспитывал строителей. Председателем приемной государственной комиссии был я. К моему приезду он устроил разнос в обкомовской гостинице, и меня там принимали, как министра.
Юрий Юрьевич Флигин – пришел к нам из ракетного производства, благо Самара является главным проектировщиком и производителем ракет. Волевой, красивый, спортивный, выше среднего роста, он сразу освоил новое для него дело. Ему пришлось организовывать службу анализа дефектов или, вернее, службу связи потребителя с производством. К сожалению, из-за недомыслия эту службу, этот отдел убрали из техобслуживания. Флигин много сделал доброго для завода, ликвидировав ряд аварийных ситуаций. К сожалению, ему не везет со здоровьем. Несколько лет назад сделали ему операцию на открытом сердце, поставили четыре шунта. Прошло менее десяти лет, и врачи были вынуждены повторить операцию и поставить еще три шунта.
Борис Александрович Рыдаев – генеральный директор или президент АО “Питер-Лада”. Начинал свою деятельность на “АВТОВАЗе”. Много работал над созданием разделительных ведомостей,  инструментального производства. Спокойный, рассудительный, собранный, он, конечно, совершил подвиг, перебравшись в Питер. Очень надежный, сумел внедрить себя в консервативный С.Петербург. Сегодня он лучший региональный руководитель и ничего не делает “на халтуру”. Главное  – держит марку "АВТОВАЗа"  и АвтоВАЗтехобслуживания. Он один из тех, кто чтит традиции вазовского сервиса и старается расширить зону их действия.
Александр Иванович Сотников – построил и задействовал Тюменский спецавтоцентр. Сейчас  работает заместителем объединения Тюменьнефтьгазстрой. Очень способный и талантливый руководитель.
Геннадий Михайлович Мещеряков – много лет был моим незаменимым помощником. Вот уж действительно, слова “нет” для него не существует. В миру звался Штирлицем, так как всегда был в курсе и все знал, но никогда не болтал. Уйдя из автосервиса, создал фирму Мега-Лада. Много вопросов решал по запчастям к “ВАЗам”. Поршневые кольца, литые диски и ряд других позиций – это лично его заслуга. Когда он почувствовал, что Мега-Лада меняет направленность, то сразу ушел. Хотя материально многое потерял из того, что имел право иметь. Геннадий абсолютно порядочный человек.
Николай Васильевич Кладко. Просто Коля. Очень энергичный, инициативный человек. Быстро вошел в коллектив. Из инженера дорос до начальника службы обеспечения станций всей страны. Затем ушел от нас, и совместно с итальянскими специалистами построил прекрасную обувную фабрику. К сожалению, очень молодым ушел из жизни.
Семен Алексеевич Хайров – директор Бухарской станции техобслуживания автомобилей. По его инициативе была спроектирована и построена в Бухаре хорошая станция. Понято, что условия тут  были достаточно сложные, а с ее пуском, местные бонзы хотели поставить во главе ее своего человека, и нужно было его отстоять, а ему приспособиться. Он сумел все это  преодолеть.
Нелла Сергеевна Быстрова – руководитель службы рекламы. На всем Волжском автозаводе кроме службы Быстровой никто рекламой не занимался. Надо сказать, сегодня, спустя двадцать лет, количество деятелей по рекламе на “АВТОВАЗе” увеличилось во много раз, но всем им далеко до результатов деятельности Быстровой. Все, что связано с рекламой “АВТОВАЗа”, еще и сегодня идет от нее, хотя она уже давно работает по другому направлению. У нее это, как говорится, от Бога. Плакаты, календари, буклеты да и книги – все это в большой мере ее заслуга.
В заключение, я мог бы привести сотни фамилий, которые создавали сервис “АВТОВАЗа” в СССР. Я заранее прошу извинения у тех, кого я не навал, но уверяю, что помню всех. Не могу не назвать  хотя бы некоторых. Это Фаменко – Киев, Игорь Сергеевич Иглин – Чехов, Дмитрий савельевич Харлип – Алма-Ата, Василий Александрович Гудов – Строгино, Николай Петрович Курчук – Яхрома, Дмитрий михайлович Солодчик – Калининрад, Артур Карлович Абнер – Иркутск, Давид Исаакович Шапиро – Усть-Кут,Владимир Михайлович Кармановский – Новокузнецк, Николай Григорьевич Бандура – Красноярск,Станислав Андреевич Бимоканов – Курган, Рафаэль Хамидович Мустаев – Казань, Владимир ЕфимовичГулаевский – Челябинск, Отари Капитонович Окуджава – Сухуми, Айдын Наджафович Наджафов – Баку, Рафик Абши ОглыИсрафилов – Шеки,Вардгез Гетованович Матевосян – Арарат,  Георгий Шотаевич Брагвадзе – Рустави, Анатолий Викторович Бадзин – Ташкент, Юнус Мамедович Дунларов – Фрунзе,Игорь Глебович Джарагетти – Ашхабад, Александр Валентинович Бондаренко – Донецк,  Григорий Сиденко – Запорожье, Владимир Исаакович Левитан – Запорожье, Владимир Яковлевич Лушпаев – Симферополь,  Юозас Антонович Сабаляускас – Каунас, Виктор Иванович Толстик – Минск,Андрей Андреевич Андрианов – Краснодар, Владимир Константинович Житецкий – Адлер,  Василий Михайлович Баландин – Куйбышев, Виктор Иванович Иоаниди – Оренбург,Марк Васильевич Магдасеев – Ростов. Еще сотни и сотни людей  – бойцов по жизни, которые создали автосервис. Мне в жизни очень повезло, хотя бы только потому, что узнал этих людей, и мы сделали большое, нужное дело. Конечно, сейчас другое время, другие ценности, но все это преходяще, а созданное нами есть не только история, а ее материальное воплощение.
     Моя жизнь сложилась так как  сложилась.  Были и удачи и разочарования. Много настоящих и верных друзей.  Гораздо меньше  врагов и завистников.  Что помогало мне решать сложные вопросы,  организовывать то, чего до нас в  стране не существовало?  Крепкий  и надежный “тыл” - семья. Здесь всегда меня ждали, были готовы разделить и радости и неудачи.
В производственных же делах главное всегда стремиться  принять неординарное решение. Мы, вольно или невольно, пытаемся выбрать проторенную дорогу. Но если немного изменить подходы, проявить сообразительность, попробовать  рассмотреть проблему с неожиданной стороны то  часто  и решение бывает гораздо более удачным. Потом наступает  очередь “узлового” метода  внедрения идеи. Объясняю: каждая  задача представляется в виде веревки с завязанными на ней, последовательно, узлами. Каждая проблема состоит из многих более мелких “проблемок”, которые необходимо решить - развязать узлы.  И, наконец, наступает момент, когда  практически все узлы развязаны - идея работает!  Еще нужны верные соратники, на которых можно положиться. Я рассказал про тех, кто вредил и мешал  вовсе не для того, чтобы  отомстить или попомнить  причиненное мне лично зло.  Всех давно простил и ни к кому не питаю зла. Эти люди из конъюнктурных, сиюминутных и  корыстных интересов  навредили больше не  мне, а   делу, которому я отдал свою жизнь и здоровье.  Но их несоизмеримо меньше,  чем тех, кто  честно и беззаветно трудился рядом со мной.  В одной из священных еврейских книг, кажется, в Талмуде, написано: “Войны происходят не из-за того, что один царь поссорился с другим, а из-за разницы в ценах на вино, масло и хлеб!” На занятиях по научному коммунизму нам внушали то же самое: “Причины всех войн – экономические!”  Такие же причины  были  у всех моих врагов. Я создавал  то, что, по их мнению, могло принести им лично огромные прибыли и, поэтому они старались любыми средствами отодвинуть меня в сторону и включить личные “насосы”. У меня нет к ним ненависти – только жалость.     
Наступило время предприимчивых людей. Под лучами яркого солнца   высыхает морская   пена,  так же исчезнет  “эпоха”  бандитов и скороспелых олигархов в бизнесе.  Проходит время скандальных и корыстных депутатов Думы.  Наконец  в России  образованный  и  интеллигентный Президент, принимающий  обоснованные решения.  Говорят, что надежда умирает последней.  Я надеюсь, что мои дети, внуки и все граждане нашей многострадальной Родины, вздохнут полной грудью воздух свободы и  ощутят, что их экономический уровень жизни  не  ниже чем уровень в высокоразвитых странах  Европы. 
             


© Copyright: Лев Кислюк Ирина Щербина, 2005
Свидетельство о публикации №2501280058

0


Вы здесь » Таджикистан.Ленинабадская область. » все обо всем » Обретение. Мемуары Рафаэля Кислюка


создать свой форум бесплатно