Таджикистан.Ленинабадская область.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Таджикистан.Ленинабадская область. » наша история » Депортация крымских татар в воспоминаниях очевидцев


Депортация крымских татар в воспоминаниях очевидцев

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

АБДУЛЛАЕВА Эсма, родилась 3 мая 1932 года в дер. Айсерез Судакского района.

Наша семья состояла из: отца – Абдулла Билялов (1905-1945), матери – Мерьем Деве (1913-1945), брата Смаила (1930), меня, младших братьев и сестер – Бекир (1935-1947), Февзи (1937-1995), Февзие (1939-1947) и Осман (1942-1946).

18 мая 1944 года рано утром, когда мы все еще спали, в дом громко постучали. Отец зажег лампу и открыл дверь. На пороге стояли двое вооруженных солдат. Спросили сколько человек в семье. Отец ответил: “Восемь”. “На сборы 15 минут. Соберите вещи и быстро выходите из дома, вас выселяют”. Никто не сказал, за что выселяют и куда везут. Отец растерялся, у мамы на руках двухлетний ребенок. Мы все дети, как можно собраться? Успели взять только мешок фасоли. В чем были, в том и покинули дом. Всех жителей села собрали возле кладбища. Люди  думали, что привели на расстрел. Погрузили, как скот, в машины и повезли на станцию Феодосия. Помню, шел сильный дождь. Машину подогнали вплотную к вагону и вышвырнули людей вовнутрь. Вагоны были двухъярусные. Когда проезжали Сиваш, все горько плакали, прощались с Родиной.

Воды и туалета не было. Когда поезд останавливался, все бежали под вагоны справлять нужду. В нашем вагоне не было умерших, только одна женщина родила в пути. Медицинского обслуживания не было, нас везли на вымирание, и никому мы не нужны были. В пути кормили какой-то баландой, мы зажимали нос и глотали. Не помню, сколько раз кормили, но все время хотелось есть.

В начале июня наш эшелон прибыл на станцию Каттакурган Самаркандской области Узбекской ССР. Разгрузили в парк и повели в баню на санобработку. Затем на машинах развезли по колхозам. Наша семья попала в колхоз “Сталиналимбай” Карадарьинского района. На две семьи дали кибитку без окон,  внутри всё черное от копоти и дыма. В одной комнате жили 15 человек.

Местные жители вначале нас не понимали, потом привыкли. На следующий же день после прибытия всех погнали на работу. Мои родители работали на уборке овса. Я с братом работала на хлопковом поле.

Летом 1945 г. мама пришла с работы, сказала, что болит голова, легла и умерла. Маму обмыла сама. В конце месяца умер отец от горя и переживаний, все время думал, как же он один поднимет детей. Родственники из соседнего села помогли похоронить родителей. Мы, шестеро детей, остались одни. Раис прислал арбу, чтоб младших детей отправить в детдом. Я не хотела отпускать, но меня уговорили, и самых младших увезли в Карадарьинский детдом, но не надолго. Бекир все время плакал. Мне сообщили, что детей отправляют в Самарканд. Пошла просить директора, чтобы вернули детей, но мне не разрешили. Попросила помощи у родственника Мустафа агъа, он забрал детей.

Если не выходила на работу, приезжал бригадир и плеткой выгонял на поле. А дома четверо детей.

В 1946 г. заболел Осман. Пришла медсестра и сказала, чтобы отвезла его в больницу. Проработала на поле до обеда, взяла его на руки и пошла в Карадарьинскую больницу, это 15 километров от нас. Не успела дойти, поэтому заночевала у знакомых. Устала, уснула, положила и братишку. У него ноги холодные, думаю, почему в такую жару он мерзнет. Хотела разбудить, а он уже мертвый. Мне дали тряпку, я его завернула и на руках понесла домой, обмыла и похоронила. По дороге знакомые узбечки, увидев завернутого ребенка, недоуменно спрашивали: “Зачем в такую жару его закутала?”.

В 1947 г. Бекир и Февзие заболели желтухой. Их положили в больницу, они лежали на кровати, я на полу. После приезда домой, родственница из соседнего села предложила забрать к себе Февзие. Через месяц сообщили, что Февзие умерла от лихорадки. Соседи-узбеки помогли ее похоронить.

Через некоторое время заболел Бекир. Возвращался из школы и упал в обморок в соседнем дворе. Я с трудом перенесла его домой. Хотела посидеть с ним, но бригадир не разрешил, приказал выйти на работу. Бегу на работу, соберу немного хлопка, а потом домой. Братик еле дышит, так и умер один дома. Сходила к реису, он помог достать мыло, саван. Обмыла братика и похоронила.

Когда сейчас вижу похоронную процессию, не могу смотреть вслед. За три года депортации похоронила пятерых своих близких.

Никакой ссуды от государства нам не давали.

В Крыму закончила 3 класса, и больше учиться не пришлось. Дети учились в школе на узбекском языке.

Раз в месяц ходили к коменданту на подписку.

В первые годы высылки все ждали, что нас вернут на Родину, родители умерли со словами: “Къырым! Къырым!”.

В 1953 г. вышла замуж за Керима Джемилева, который жил в городе Каттакурган. Чтобы переехать к мужу, просила разрешение у коменданта. Как-то без разрешения поехала в колхоз, чтобы проведать своих родных, комендант увидел, и я вынуждена была целый месяц ежедневно ходить на подпись.

В начале 1990-х гг. с мужем и детьми вернулись на Родину. У нас 5 детей и 10 внуков. Муж умер в 2000 году.

Живу в с. Къоз (Солнечная долина) Судакского района, по улице Абляким-оджа, 7.

   
Абдурафиева (Абдураманова) Султание, родилась 12 февраля 1935 года в дер. Баатыр (Багатырь) Бахчисарайского района.

Наша семья состояла из 5 человек: отец – Абдураман, мать – Рабие, я, братишка Нафе и сестричка Сабрие. Сестричка Сарие родилась в 1947 году в депортации и умерла в 7-месячном возрасте от воспаления легких. 17 мая 1944 года составляли списки членов семьи, но для чего, не объяснили.

18 мая в 2 часа ночи в дверь громко постучали. Отец встал в нижнем белье и открыл двери. На пороге стояли трое военных с автоматами. Отца сразу арестовали. Приказали стоять на месте, а не то расстреляют. Маме приказали в течение 10 минут собрать детей. Разрешили взять только ложки, кастрюлю и чашки. Мама, как была в платье с короткими рукавами, так и вышла из дома.

На улице моросил дождь. Пожилой солдат, охранявший машину, в которой сидели наши соседи, посоветовал маме, чтобы она вернулась домой и надела на себя что-нибудь теплое. Но двери дома уже были заперты. Рядом стояла грузовая машина, в которую нас всех погрузили и привезли на станцию Сюрень. Машину подогнали вплотную к вагону, открыли задний борт и перегнали людей в грязный, скотский вагон. Туалета и воды здесь не было. Нужду справляли в ведро, огородив угол вагона одеялом. Кормили в пути раз в сутки: давали баланду и ржаной хлеб по одному кусочку. Медицинского обслуживания не было. Умерших выносили с вагона и оставляли на станции, не давая хоронить. Помню, на одной из станций все побежали за водой и едой. Мальчик с соседнего вагона 10-12 лет тоже побежал за водой, но когда вернулся обратно, солдат схватил его за грудки и со всей силы швырнул на колеса вагона. У мальчика со рта и носа пошла кровь. Поезд тронулся, а он так и остался лежать на месте.

Не знаю, сколько суток мы провели в дороге.

Привезли нас на участок Кума Юрьинского района Марийской АССР, разместили по баракам, в одном бараке по 8-10 семей. Барак представлял собой одно большое помещение, где посередине размещалась печка. На второй день у родителей по списку забрали паспорта и установили комендантский режим. Всех предупредили, чтобы никто никуда не выезжал и не покидал территорию участка, а один раз в месяц необходимо было отмечаться у коменданта. Родители работали на лесоповале. Взрослые валили лес, а мы, дети, ходили с ними вместе и собирали ветки, складывая в кучи. Здесь мы все переболели тифом.

В 1947 г. всех нас, 152 семьи, погрузили на машины и перевезли в Звениговский район, где разместили в бывшей заводской конюшне. У каждой семьи своя “комната” – стойло лошади, 2х3 м. Родители работали на судостроительном заводе им. Бутякова. Отец возил по заводу запчасти, а мама работала уборщицей в токарном цеху. Питались замерзшей картошкой, из которой делали лепешки. 200 грамм хлеба, которые нам выдавали, конечно, не хватало.

В школе мы обучались на русском языке. В 12 лет я пошла в 1 класс. До 1956 г. учиться в техникуме и институте нам не разрешали. В 1953 г. я устроилась работать сварщицей на заводе. После смерти Сталина стало легче жить, и мы могли свободно передвигаться по району. В 1955 г. по вызову мы переехали в гор. Мирзачуль Узбекской ССР. Там я вышла замуж за Решата Абдурафиева, родила 8 детей и в сентябре 1973 г. всей семьей мы переехали на родину – в Крым. 2 года жили без прописки.

Мой адрес: Ленинский район, село Луговое, улица Луговская, дом 71.

   

Абдурафиев Решат, родился 28 сентября 1929 года в дер. Махальдур (ныне Нагорное) Куйбышевского района.

Семья у нас была большая: отец – Абдурефий, мать Фатиме, братья Кемал, Сеиджелил, я, сестренки Диляра, Гуляра, братишка Нури. В 1941 году родилась сестричка Леннара, а самый младший Сеитвели родился в 1946 году в депортации, в Узбекистане.

17 мая 1944 года вечером два пожилых солдата пришли к нам в гости, мама накрыла на стол. Один из них посадил меня на колени и стал плакать. Когда отец спросил его, почему он плачет, тот ответил: “Вспомнил своих детей”. В тот день мы всей деревней закончили посадку табака, а на следующий день решили отметить это событие, но вместо этого в 5 часов утра раздались громкие удары в дверь. Отец открыл дверь, но его тут же зажали автоматами в углу. Солдаты выпытывали, кто живет в доме. После этого ему разрешили одеться. На сборы дали 15 минут. Наспех одетых нас вытолкали на улицу и отогнали, как скот, за табачные сараи. Вся деревня была оцеплена военными. Нас сопровождали солдаты с автоматами. Подъехали грузовые машины и всех погрузили в них. Привезли на станцию Сюрень и, подогнав вплотную к вагонам, выгрузили. В вагоне было 102 человека: жители Балаклавы и Севастополя. Набив вагоны людьми, сразу закрывали засов. Еще не успели тронуться с места, всех начали заедать вши, мы выбирали их друг у друга всю дорогу до Узбекистана. Туалета, воды в вагоне не было. Медицинское обслуживание полностью отсутствовало. Кормили один раз в сутки: давали кусочек черствого хлеба и баланду. В нашем вагоне умерла бабушка, мы ее обмотали и оставили на станции у дороги. По дороге поезд закидывали камнями и кричали “предатели”.

В пути мы пробыли 23 дня. Привезли нас на станцию Голодная степь гор. Мирзачуль Узбекской ССР. Там погрузили на арбы и повезли в колхоз “Октябрь”. Нашу большую семью никто к себе не пускал. Поэтому нас повезли на хлопковую сушилку. Увидев людей, дети перепугались и начали кричать. Председатель колхоза сказал: “Если не нравится, езжайте назад на станцию”. Но тут подошел наш земляк и помог поселится в мечети, переделанной под клуб. Нас поселили за перегородку, в помещение размером 2х10 метров. Два дня мы вычищали эту комнату. Через месяц нас перевели в школу, в один из классов, где учились тридцать человек. Зима в том году была очень холодная. В декабре в нашей семье появился еще один ребенок – Энвер. Но вскоре он заболел воспалением легких и умер. Мама работала уборщицей в школе – это спасло нашу семью от голодной смерти. Все переболели малярией.

На второй же день прибытия в места спецпоселений погнали на работу – на прополку хлопка. Девять лет я работал возчиком на арбе. Тогда мне было 15 лет. До 1953 г. я работал в колхозе, затем пошел учиться на тракториста в школу механизаторов.

В школе детей учили кого на русском, кого на узбекском языке. Я же вообще в школе не учился, потому что пошел работать. В 1954 г. закончил школу механизаторов и работал экскаваторщиком: копал каналы в Узбекистане и на целинных землях Казахстана. В Советской армии не служил, потому что относился к народу-“предателю”. В 1955 году женился. С женой и 8 детьми в 1973 г. переехали в Крым. Без прописки прожили два года. Проработал 15 лет чабаном.

Мой адрес: Ленинский район, село Луговое, ул. Луговская, 71.

 
АбибулаевА Зимине: “Я УВИДЕЛА АД НА ЗЕМЛЕ”

– Когда немцы оккупировали нашу деревню Молбат, в партизанском отряде Сейдаша Ибрагимова было уже триста татар. Я украдкой пекла им хлеб. Своих продуктов не хватало, помогали люди. Со всех окрестных деревень собирали масло, муку, яйца. Коммунистка Фатьма Амурова доверила мне четырехлетнюю дочь Эмине. Вызвали как-то в Белогорск, в комендатуру: “Говори, татарская морда, чья это дочь”. “Не знаю, – отвечаю, – иду за родниковой водой к фонтану, вижу – девочка плачет. Откуда мне знать, рядом дорога, машины ходят, может, кто обронил”. “Смотри, – грозятся, – если мать объявится – доложи. Иначе всю семью расстреляем”. А Фатьма будто свою мученическую смерть чуяла: зачастила каждую ночь. “Не ходи, – говорю, – всех подвергаешь опасности. Я когда на ночь устраиваюсь, твою и свою дочь рядом кладу. Обеих родными считаю”. “Не могу, – отвечает, – тоскую”.

А зимой ее немцы в деревне схватили. Водили под конвоем 18 солдат. Три дня разрешили Эмине побыть с матерью. Видно, надеялись, что, глядя на дочь, разговорится партизанка. Девочке фашисты рассказывали, как зверски будут пытать ее мать. Только все равно ничего не сказала им Фатьма. И про то, что мы дочь ее сами приютили, тоже. Мать казнили, а девочку оставили нам. Может, рассчитывали, что так они смогут выследить связи сельчан с партизанами. Но мы рисковать не стали и перебрались к старшему сыну в Карасубазар. Вскоре нашу деревню фашисты спалили дотла. Партизаны вовремя предупредили людей, многие спаслись.

Мы так ждали своих! И дождались. Вечером 17 мая легли спать с какой-то тревогой на душе. Я пожарила чебуреки, но к ним никто особенно не притронулся. А рано утром в открытое окно слышу какой-то разговор во дворе сестры. Подхожу ближе: тетя Мерьем в странном виде. На ней надето восемь платьев разной длины, рядом два солдата с автоматами. Она их по двору водит. “Вот тут, – говорит, – мы добро от немцев спрятали и тут”. “Молчи, – кричу я, – глупая!”. Она и закрыла рот, стоит как истукан. Тогда и в нашу дверь прикладом постучали, и приказали: “Двадцать минут на сборы”.

Русских закрыли в домах. Солдаты с автоматами стоят не выпускают, а они высовываются в окна и, глядя на нас, плачут в голос. Мы ведь тогда дружно жили, как одна семья.

На кладбище нас оцепили, держали три дня, пока не прибыли машины. А те, кто за это время сумел по-пластунски пробраться домой, рассказывали: не доеные коровы рогами посрывали гирлянды из яблочных долек, что сушились во дворе, ревут, глаза кровью налиты.

И вот мы – женщины, дети и старики (все молодые мужчины на фронте или в трудармии), едем в товарняке на верхней полке. В вагоне нестерпимая жара, запах немытых тел. Утром вместо приветствия отборный мат и вопрос: трупы есть? Люди за умерших цепляются, плачут, не отдают. Солдаты тела взрослых вышвыривают в двери, детей – в окно...

Молотовская область. Гаинский район. Поселок Чуртан. На берегу толпа. Им сказали, что привезут трехглазых татар... Зато в лесу кроме нас никого. Все наперебой кричат: не распаковывайтесь, нас выслали по ошибке, Сталин нас вернет!

Через неделю везут в село. В длинном бараке для каждой семьи – двухметровый уголок. Люди умирают. Как хоронить? Повсюду трехметровый снег. С вечера разжигаем огромный костер. Утром, кто покрепче, роет. Но больше метра одолеть не удается. Я обмываю детей и женщин, мулла – мужчин. Зарываем. Утром видим: труп вырыли и растерзали голодные волки... Через год умирает моя 12 летняя дочь Медине, а затем сынок Юсуф. Медине перед смертью призналась, что больше всего на свете хотела бы съесть кусочек арбуза. В Узбекистане, куда мы со временем переехали по вызову деверя, было много арбузов, но я не могла смотреть на них без слез и никогда сама не ела...

А в уральском лесу вскоре все заросло, и я уже никогда не найду могилы моих детей.

Я знаю, что такое ад. Я увидела его на земле.

К сожалению, Зимине Абибулаевой уже нет в живых, по воспоминаниям ее родных статью подготовили Миневер Идрисова и Н. Чипигина (из газеты “Мелитопольские Ведомости” от 16 мая 1998 г.)

   

АБИБУЛАЕВА Ление Меметовна, родилась 21 января 1938 года в дер. Куклуз Куйбышевского района.

Отец Сеитмемет (1905 г.р.), воевал на фронте, погиб в 1943 году. Мать Хатидже (1915 г.р.), после гибели отца переехала в дом к бабушке Фатиме (1895 г.р.). Дядя Мустафа и Амит были в трудармии. На момент депортации нас дома было шесть человек. В 5 утра 18 мая 1944 года раздался громкий стук в дверь. Мы все переполошились. Вошли два солдата и офицер. На сборы дали 15 минут. Куда и зачем ведут, не сказали. Разрешили взять немного продуктов и кое-что из вещей. Вытолкнули прикладами из дому и привели в центр деревни, возле кладбища. Потом на грузовых машинах привезли на станцию Сюрень. Под дулами автоматов затолкали в грязные товарные вагоны. Воды, туалета не было. В вагоне было так много людей, что спали по очереди. Несколько дней питались тем, что успели взять из дома. Медицинского обслуживания не было. В нашем вагоне умерло несколько человек, их оставили вдоль железнодорожного полотна. Один труп с нами ехал несколько дней. Одна женщина родила, но ребенок через несколько часов умер, сказали, что его просто выбросили в окно.

Ехали долго. Привезли нас на станцию “Голодная степь” Узбекской ССР. Выгрузили на разъезде, затем на мотовозе-узкоколейке привезли в Баяут-3, отделение №6. Выгрузили около хауза (водоем). Ночевали под открытым небом. Люди были настолько наивны, думали, что их завтра повезут обратно в Крым, якобы вывезли по ошибке. На следующий день всех разместили по баракам и сараям, где не было ни окон, ни дверей. Через 2 часа начали выгонять на прополку хлопка. Люди, ослабевшие от жары, недоедания, грязи, не могли работать. Многие падали прямо на грядках. Надзиратели погоняли их плетками. Начались болезни малярии, тифа, дизентерии. Умирали семьями. У нас в семье трое заболели тифом. Мама еле передвигалась на ногах. Кушать было ничего, ели траву (лебеду или клевер). От голода и болезней каждый день умирали, особенно дети и старые люди.

Наступила зима. Одежды и дров нет, кушать нечего.

Невозможно описать и рассказать, что мы перенесли. На каждом шагу нас обзывали предателями, избивали нас. Несмотря на такие унижения, наш народ выжил. Впоследствии даже пошли в школу. Я пошла в школу в 9 лет. Русского языка не знала. Одеваться, обуваться было нечем. Я выросла очень слабая, переболела всеми детскими болезнями.

Я окончила школу, медтехникум, пединститут. В 1960 г. вышла замуж за Сервера Абляева. У нас 4 детей и 8 внуков. В 1995 г. вернулись на Родину.

Мой адрес: Симферопольский район, пос. Украинка, улица Дружбы, 8.

 
АБЛЯКИМОВА Зера, родилась 20 октября 1935 года в дер. Кази-Биэль Буюк-Яшлавского сельсовета Бахчисарайского района.

Наша семья состояла из: бабушки Мерзие, матери Хатидже, брата Аблямита (1933 г.р.), меня, братишек Ленура (1937 г.р.) и Асана. Отец воевал, попал в плен, бежал и скрывался дома. Помогал партизанам. Перед депортацией его забрали в трудармию.

После освобождения Крыма от фашистских оккупантов в нашем доме поселились трое советских военных. Каждое утро они уходили, а вечером возвращались и долго что-то писали (потом мы поняли, что они занимались переписью населения).

18 мая 1944 года нас разбудили солдаты и объявили о высылке. Мама заплакала, начала будить нас и упрекать солдат: “Я вас кормила, чтобы вы изгнали нас из родного дома?! Почему вы не сказали раньше, чтобы я могла собраться?” Военные ответили: “Не велено”.

Взяли с собой одну кошму, немного одежды и ведро с едой. Нас вывели из дома, посадили в грузовую машину и повезли на станцию гор. Бахчисарая. Там загрузили в товарные вагоны. Не помню, сколько было людей, но мы сидели тесно прижавшись, почти друг на друге. Ни воды, ни туалета не было. Когда поезд останавливался, взрослые хватали посуду, которую прихватили из дому, и бежали за водой. Иногда старшие приносили в ведрах какую-то еду и черный хлеб. Сколько раз нас кормили – не помню. Не было никакого медицинского обслуживания.

В начале июня прибыли на разъезд №69 Джамбайского района Узбекской ССР. Оттуда нас на 2-х колесных арбах повезли в кишлак Дехканабад. Поселили под деревьями в большом саду, и только осенью мы перешли жить в конюшню. Я хорошо помню эту конюшню, там было стойло для лошадей, бабушка спала в кормушке, там она и скончалась от дизентерии. Первым умер братишка Асан, затем бабушка. В марте 1946 г. заболела мама и ее положили в Джамбайскую больницу. Старший брат ходил ее навещать, однажды пришел и говорит, что мама выздоровела и ее выписывают, но у нее украли платье. На другой день он отнес другое платье, а ему сказали, что мама умерла.

Брат работал на хлопковом поле, мы же с братишкой сидели дома, мололи в ступке ячмень, чтобы приготовить суп. Зашел односельчанин – Эдем агъа Абдульваапов и сказал, что отвезет нас в детдом. Если бы не доброта этого человека, мы бы наверное умерли от голода.

В детдоме №34 колхоза Коминтерн я пошла в 1-й класс, училась на русском языке. Когда вернулся отец, он устроился в детдом извозчиком. Как-то брат вместе со старшими ребятами пошел за хлебом, вернулся весь в слезах. Рассказал, что видел мамино потерянное платье на Марусе – санитарке из больницы.

В 1953 г. я поступила учиться на курсы медсестер при Самаркандском мединституте. Когда сдала все документы, преподаватель спросил, кто из поступивших ходит в спецкомендатуру. Разумеется, мы с немцами подняли руку. Нам объявили, что мы будем заниматься в вечернее время, так как дневная группа ходит на практику в военный госпиталь, а нам – спецпереселенцам туда ходить нельзя. Так мы и учились вечером с 6 до 9 часов.

Закончила курсы в 1955 г. и утроилась на работу в Джамбайскую больницу, где проработала до пенсии. В 1989 г. похоронила мужа, который мечтал вернуться в Крым. Дети приехали в Крым в конце 1980-х гг.

Я вернулась в 1992 г. и живу с дочерью в селе Колоски Сакского района.

 
АБЛЯЛИМОВ Сейяр, родился в 1930 году в городе Евпатория. Перед войной мы жили в деревне Булганак Сакского района. Отец, Бекир Аблялимов (1901 г.р.) заведовал сельской больницей. Отец принимал больных не только из Сакского района, но из близлежащих татарских деревень Симферопольского района.

Семья была из 7 человек: отец, мама Акиме, бабушка Сафие (мать отца), старшая сестра Айше (1926 г.р.), я, младшая сестра Зекие (1932 г.р.), младший брат Сервер (1938 г.р.).

Незадолго до начало войны мы перебрались в деревню Агъач-Эли. В период оккупации было очень трудно, мы выжили только благодаря тому, что сумели сохранить корову. В нашу деревню трижды наведывались партизаны, в последний раз увели всех коров, и нашу в том числе, больше мы ее не видели.

Отец участвовал в обороне Севастополя и вместе с госпиталем эвакуировался в Саратов. После освобождения Крыма от немецких оккупантов мы часто получали от него письма. Он знал о готовящейся депортации и торопился передать нам свой адрес. Мама все время болела, поэтому решила поехать подлечиться в Евпаторию. Вместе с ней уехала и бабушка – поискать сына. Мы в Булганаке остались вчетвером: Айше, я, Зекие и Сервер.

Рано утром 18 мая к нам вошли трое военных, один из них зачитал Постановление правительства о депортации крымских татар. Я плохо понимал, что происходит, когда же узнал, что нас будут вывозить из села, решил, что расстреляют. Когда один солдат, наш сосед, решил за нас заступится, старший сказал: “Ничего, все там встретятся”. Айше набила вещами мешки, и мы вышли из дома. Двое солдат сопровождали нас до станции города Саки.

Нас погрузили в телячий вагон, внутри были двухъярусные нары. Мы попали на вторую полку. Наш охранник, пожилой солдат, пожалел нас и помогал чем мог.

Пока мы ехали по территории Крыма, дверь вагона была закрыта, за Перекопом дверь открыли и не закрывали до самого конца. Мы были разутые, раздетые, без продуктов, охранник расспросил нас о родителях, и вскоре раздобыл где-то немного муки. Айше готовила тесто, на остановках я присоединялся к взрослым и на куске жести на огне пек лепешки.

Наивно полагать, что в вагоне были какие-то удобства (вода, туалет, матрацы), кормление, медицинское обслуживание и т.д. – ведь это был акт насильственного изгнания крымскотатарского народа из родных мест.

На одной из больших станций я пошел набрать воды и увидел, как один из военных что-то спрашивает у женщин-татарок. Когда подошел ближе, то услышал, как он выкрикивает нашу фамилию. Это оказался капитан, который лечился у отца в госпитале и едет на фронт. Он передал письмо от отца, которое нас обрадовало. В Саратове мы с Айше решили найти отца, но когда вышли на перрон, испугались за оставшихся в вагоне малышей и вернулись обратно.

В дороге мы пробыли 15 суток. По приезду нас распределили во 2-е отделение совхоза Баяут-2 Узбекской ССР. Спецпереселенцев поселили в саманные дома, где были земляные полы, окна без стекол.

Айше работала на хлопковом поле с раннего утра до позднего вечера. Я же работал в бригаде по ремонту крыш. Вскоре наладилась переписка с отцом и матерью, которая попала в Самаркандскую область. Мы, депортированные, состояли на спецучете. Наш комендант Гаранин, был очень жестоким человеком. Когда наши женщины жаловались ему, что люди болеют, дети умирают, жизненные условия невыносимые, он нагло заявлял, что от потери 20-30 тысяч крымских татар Советский Союз нисколько не пострадает.

В Узбекистане мы пожили примерно полгода. Отца перевели в г. Актюбинск (Казахстан) и ему с большим трудом удалось получить разрешение на переезд семьи. Сначала он нашел маму, затем забрал нас. Нам выделили маленькую комнату. Через несколько дней отец поехал за бабушкой. Привез ее худую, больную, она нас не узнавала и вскоре умерла.

Отец очень переживал, много работал, чтобы прокормить семью. В одной из командировок по набору ребят в армию сильно простыл, заболел менингитом и умер. Так мы остались в чужом краю с больной мамой, оторванные от родных, земляков.

До войны я окончил 5 классов, после 3-х годичного перерыва в Актюбинске пошел в 6-й класс. Школу окончил неплохо, но о поступлении в вуз и не мечтал, потому что ежемесячно ходил на унизительную отметку в комендатуру. В моем паспорте было написано: “Разрешается проживать только в пределах Актюбинска”. Я устроился диспетчером на работу в облкнижторг. С помощью знакомых на следующий год получил разрешение на выезд на учебу в гор. Алма-Ата. С трудом успел на экзамены, но не прошел конкурс и устроился вольнослушателем физико-математического отделения КазГУ. Помогала старшая сестра Айше, которая в то время работала учительницей русского языка. Подрабатывал грузчиком, в общем, жил как мог. В конце первого семестра за хорошую учебу меня зачислили в студенты, дали место в общежитие, стал получать стипендию.

После окончания вуза, меня направили на работу преподавателем в Уральский педагогический институт. Затем учился в Московской аспирантуре, вернулся с семьей в Уральск, работал в институте. Подали документы на конкурс в Башгосуниверситет, я – на матфак, жена – на химфак, прошли конкурс, получили хорошую квартиру и приступили к работе. Нам с женой предложили работать в Алжире, но я отказался, потому что знал, что мои документы не пойдут проверку в МВД.

Сейчас живу в Башкортостане, в городе Уфа, по улице Пушкина, дом 54, кв. 64.

0

2

АБЛЯЛИМОВ Халиль, родился 21 ноября 1927г. в дер. Чагъылтай Ак-Мечетского района.

Наша семья состояла из бабушки, мамы, 5-х братьев и 4-х сестер. Два брата воевали на фронте. У нас в доме около месяца жили красноармейцы, которые вели учет хозяйства, знали о каждом члене семьи.

18 мая 1944 года в 3 часа ночи красноармейцы разбудили нас, пиная ногами. О высылке ничего не сказали, на сборы дали 15 минут. На 9 человек разрешили взять одно одеяло. В сопровождении вооруженных солдат собрались у колодца.

На вокзале, как скот, загрузили в вонючие товарные вагоны, закрыли дверь на засов. Открывали дверь по своему усмотрению и только на больших станциях. Вагоны были переполнены, в нашем было около 20 семей. Воды и туалета не было. За все время пути нас кормили один раз вонючим пересоленным рыбным супом.

Никакого медобслуживания не было. Умерших оставляли на разъездах, станциях, когда поезд останавливался и открывали дверь.

Через 18 дней нас привезли в колхоз “Сталинград” Багдадского района Ферганской области Узбекистана. Несколько семей поселили в заброшенный дом. Работали на хлопковом поле. Один раз в месяц ходили отмечаться в комендатуру. Передвигаться по району не разрешалось.

В нашей семье умерли от голода бабушка, мама, две сестры, три брата.

О строительстве дома мы и не думали, так как не на что было питаться, жить.

Дети в школе обучались на узбекском языке. В те годы учиться в техникумах и институтах не разрешалось.

Мой адрес: Черноморский район, село Чагъылтай (Далекое), ул. Морская 25

 
АБЛЯЛИМОВА Нияр Абдул-Алим къызы, родилась 8 марта 1932 года в дер. Тав-Даир Симферопольского района. Папа – Абдул Алим Абдураимов работал в деревенской школе завучем, мама – Кериме, дочь Зейнедина эфенди – имама Джума-Джами в Евпатории.

Перед депортацией мы с мамой и сестренкой Рейхан жили в деревне Костель Акъ-Мечетского района (ныне Черноморский). Дом этот был родовым имением дедушки.

День высылки помню очень хорошо, не забуду до окончания своих дней. Днем 17 мая мы, дети, играли во дворе. Мимо вереницей проехали грузовые машины. Это было неожиданностью – обычно мы машин здесь не видели.

Когда меня разбудили на следующее утро, первое что увидела – в проеме открытой настежь двери стоял солдат с направленным на меня дулом автомата. Я ничего не поняла, и даже не испугалась. Я еще спала, наверное, но это видение у меня осталось на всю жизнь. И какие бы в дальнейшем я не перенесла душевные потрясения, они со временем блекли, но автомат, направленный на спящую девочку – навсегда останется в моей памяти.

“Выселитель” дал на сборы 10 минут. Мама успела поднять нас двоих, кое-как одеть, и вышла из дому, не взяв даже золотых украшений. Солдат ничего не разрешил взять.

Когда пришли к машине, там уже было много людей. Нас закинули в кузов машины, мама тоже залезла. Но один солдат ей сказал: “Вы же без ничего пришли, идите возьмите что-нибудь покушать детям” и отпустил. Мама принесла немного еды. Местом сбора была центральная часть деревни.

Привезли нас на Евпаторийский вокзал. Вагоны были телячьи, лестниц не было. Детей покидали вовнутрь, а взрослые помогали друг другу залезть. Перепуганные люди сидели молча, не понимая происходящего, ошалело смотрели по сторонам. В вагоне нас было очень много, только женщины, дети и несколько стариков. Лечь было невозможно, все сидели. Туалета и воды тоже не было. Я не знаю, где брали воду. Помню, несколько раз во фляге приносили какую-то бурду, похожую на рыбный суп. В первые дни люди не хотели есть, а потом даже ссорились из-за этого супа. Дядину жену – Кериме выбрали старшей по вагону. Она раздавала людям суп – по одному половику.

Медицинское обслуживание? Об этом и речи не было. Кажется, в нашем вагоне не было умерших. Ехали долго, иногда подолгу стояли на каких-то станциях. Люди выпрыгивали из вагонов, ставили казан и варили еду. Если внезапно трогался состав, хватали казан с недоваренной пищей, на ходу передавали в вагон, а сами запрыгивали на ходу.

3 июня состав остановился на станции Серово Багдадского района Ферганской области. Время было после полудня. Люди выгрузились из вагонов, сели, вытянув ноги, некоторые легли на землю. Жара стояла невыносимая, ни одного деревца, чтобы укрыться от палящего солнца. Все просили пить. Мы, дети, пошли искать воду. Нам дали какую-то мутную теплую жидкость. Люди пили и не могли утолить жажду. У нас вздулись животы, некоторых начало рвать. К вечеру у людей появились какие-то шишки на теле. Шишки сильно чесались, превращаясь в кровоточащие раны. У некоторых шишки слились и вздулись – зрелище ужасное. Ночь провели на земле возле рельсов.

Утром подъехали грузовички и начали развозить людей по кишлакам. Нас увезли в самый дальний – Кайрагач Куйбышевского района. Поместили к узбекам, которые строили дом: ни окон, ни дверей, ни пола, ни штукатурки. Мама где-то раздобыла соломы, на ней и переночевали. Хозяйка с нами не разговаривала, смотрела исподлобья. В другом углу ютились старик с внучкой Шевкъие, моей ровесницей. Вскоре дед умер от голода, а девочку отдали в детдом, где она, кажется, умерла.

Утром следующего дня нас вывели на работу. Взрослым дали кетмени – долбить твердую землю. Мама не выдержала такой работы и заболела малярией. Вскоре заболела и сестренка. Они лежали на соломе, дрожа от приступа, а жара вокруг больше 400. Мне было 11 лет и я ухаживала за ними: чем-то кормила, поила горьким порошком, который дала санитарка. Вскоре они поправились.

Дети тоже работали: собирали колосья, которые падали на землю во время уборки. Узбек в сапогах кричал, ругался, мы его не понимали, делали не так, как он хотел. Мы работали под палящими лучами жаркого солнца. Мучила жажда, и мы, ложась на землю, пили грязную воду прямо из арыка. Поспел тутовник, собирали его с дерева и грязными руками ели, потом опять пили воду из арыка. Начались болезни: дизентерия, брюшной тиф, желтуха, малярия. Лечить было некому, везти в районную больницу некому и не на чем. Люди начали умирать: сначала дети, старики, потом взрослые. Мама поняла, что если мы останемся в кишлаке, не выживем. Она ходила отмечаться в комендатуру за 12 километров в райцентр. Ее взяли на работу в швейную мастерскую. Но комендант Гринберг не разрешил ей там работать. “Иди работай уборщицей в школу”, – сказал он маме. И она пошла. Нас с сестрой тоже зачислили уборщицами, так мы несли три ставки – убирали всю школу. Школьники оставляли косточки в партах, а урюк съедали. Мы собирали эти косточки и частично утоляли голод. Учителя, узнав, что мама умеет шить, стали приглашать домой, шить им платья. За шитье одного платья ей давали одну лепешку и немного урюка или джуду. Вечерами при самодельной коптилке мы пряли, вязали платки, носки. Нам дали маленькую коморку. В декабре меня приняли в 3-й класс, сестренку в 1-й. Учиться сначала было трудно, потому что не знали русского языка. После занятий я убирала школу, вечерами вязала. Как-то комендант велел маме привести меня к нему домой, чтобы я сделала уборку. Я помыла полы, убрала двор, огород, собрала помидоры – так я проработала у них все лето. Когда Гринберга перевели в Фергану, его жена предложила маме отдать меня им в домработницы: “Все вы умрете с голоду, а я ей жизнь сохраню”. Мама отказалась, сказав: “Если умрем, то все вместе”. Новый комендант разрешил маме перейти работать в швейную мастерскую, где она работала день и ночь, чтобы спасти нас.

Зимой мы ходили в школу в вязанных лаптях из самодельных веревок. Работала так же в райшелке – перебирала кокон. До обеда работала, потом шла в школу в поселок Риштан (3 километра от нас), после уроков убирала школу. С 5-го класса училась на отлично.

В 1949 г. поступила в фельдшерско-акушерскую школу города Коканда. Училась хорошо, получала повышенную стипендию, как могла, помогала маме. Работала на уборке хлопка, за 1 килограмм платили 3 копейки. Хлопок собирали не только мы, но и наши дети.

Более 30 лет проработала в больнице. Сестра Рейхан закончила Ташкентский институт народного хозяйства. Работала старшим экономистом автохозяйства. Сейчас в Крыму, живет в дер. Далекое Черноморского района.

Приехала в Крым сразу же после “Сообщения ТАСС” в 1987 году. В Евпатории и сейчас стоят все шесть домостроений моего деда, но там живут “пришельцы”, а мне “вход воспрещен”. Живу в недостроенном доме в поселке Исмаил-бей.

 
АДЖАМЕТОВА Мензайре Мелькадыровна, родилась в 1929 году в дер. Мамат Карачиживутского с/с, Ленинского района.

Семья состояла из мамы, четырех девочек и мальчика. Вечером, накануне высылки, мимо села в сторону моря проехали много крытых грузовиков.

Утром 18 мая 1944 года, очень рано мама пошла доить корову и увидела на дороге свою невестку (жену брата) с шестью малышами в сопровождении солдата. Разбудила старшую дочь (она знала русский язык), муж которой был на фронте. В этот момент в дом зашли солдаты, вывели на край деревни, где собрали всех жителей. Мы не успели ничего с собой взять, домой не пустили, не разрешили. Ждали долго, потом подъехали грузовики, погрузили в них и привезли на станцию Ташлыяр.

Загрузили в грязный скотский вагон. Взрослые плакали “Ор къапыдан отемиз”. Дверь вагона всю ночь не открывали. Нас везли как скот, людей в вагоне было много. Где-то в дороге поезд остановился, раздали по половнику баланды. Никакого медобслуживания не было. Поезд шел без остановок, останавливался где-нибудь в степи, туалета не было, приходилось на остановках “ходить” за вагоны. Умерших оставляли на железнодорожном полотне.

В пути были около месяца. Привезли на станцию Джума Самаркандской области Узбекской ССР. На арбе повезли в колхоз Худжум, где поселили в кибитку без окон, в каждом углу семья. На следующий день послали на прополку хлопка.

Без разрешения комендатуры запрещалось куда-то выезжать. Местные жители смотрели на нас с ужасом, ждали от нас чего-то страшного.

В первые годы от голода умер братишка.

В школу не ходили – не было одежды. В 1947 г. поступила в Самаркандское педучилище. Документы не сохранились, сохранился диплом.

Мой адрес: пгт. Приморский, ул. А.Тейфука, 40.

   
АКИМОВА Сайде Аппазовна, родилась 31 июля 1937 года в дер. Корбек Алуштинского района.

Отец воевал на фронте. Семья перед депортацией состояла из: бабушки Эминегуль, мамы Айше, брата Назифа, меня, сестры Сайде и братика Севита.

18 мая 1944 года рано утром разбудили вооруженные солдаты и дали 15 минут на сборы. Мы растерялись, ничего не успели сообразить, собрать, как нас уже выгнали из дома. Взяли лишь два одеяла и немного еды. Погрузили в грузовые машины и повезли на станцию города Симферополя.

Там уже стояли наготове товарные вагоны, куда нас под прикладами загнали солдаты. Вагон был набит людьми, сидели друг на друге. Ни воды, ни туалета не было. В дороге нас ничем не кормили, кормились тем, что успели взять дома. Никакого медобслуживания не было, умерших спускали и оставляли на земле, даже не успев прочитать молитву.

В пути пробыли где-то около двух недель. Привезли нас в гор. Бекабад Узбекской ССР. Жили в землянках. Через некоторое время в таких же вагонах нас перевезли в Таджикистан.

До 1956 года мы жили под комендантским режимом, не разрешалось ходить в соседний колхоз или райцентр.

Местные жители встретили нас не очень доброжелательно.

В первое время нас поселили в маленькие домики по 2-3 семьи. Работали на хлопковом поле.

В нашей семье умерли от голода бабушка и братишка.

В школе обучались на русском, узбекском и таджикском языках. До 1954 г. в техникумы и институты нам не разрешалось поступать. Даже на родном языке не разрешали разговаривать.

Проживаю по адресу: гор. Симферополь, Луговая-2, ул. Шефталилик, 15.

   

АЛИЕВА (Муждабаева) Мерзие, родилась 13.08.1925 года в дер. Кучюк-Узень Алуштинского района.

Семья состояла из десяти человек: отец – Джеббар Алиев, мать Эсма, братья и сестры: Эсма, Решат, Ульвие, Фетье, Умие, Иззет, Садых, Аблязиз и я. В семье я была старшей. С началом войны ушла в лес, в 20-й партизанский отряд “Северный” связисткой. В июне 1942 г. была схвачена фашистами и отправлена в лагерь смерти под Симферополь, в совхоз “Красный”. В октябре 1943 г. расстреливали заключенных. Во время полевых работ мне удалось бежать. Скрывалась в селе Сергеевка. После освобождения родного села от фашистских захватчиков, вернулась домой.

Утром 18 мая 1944 г. к нам в дом вошли солдаты и объявили о том, что мы должны взять теплую одежду, продукты и выйти из дома. На сборы дали 15 минут. Затем погрузили в грузовые машины и отправили на железнодорожную станцию гор. Симферополя. Там всех погрузили в грязные, в несколько ярусов вагоны. До нас в этих вагонах перевозили скот. Вагоны были набиты людьми. Не помню точно, сколько было у нас, только от тесноты не могли ноги вытянуть.

Первые несколько дней нас совсем не кормили, на редких остановках люди выходили в поисках воды и выносили трупы. Умерших оставляли на скамейках, на земле. Только на пятый день пути мы получили первый паек (рыбу и хлеб) и еще через несколько дней жидкий, безвкусный суп. В условиях полной антисанитарии, без медицинской помощи женщины рожали детей. Так мы ехали около месяца. На станции Курган-Тёбе Андижанской области Узбекской ССР во время очередной кратковременной стоянки поезда, я стала в очередь за пайком. Неожиданно поезд тронулся, и я осталось одна, без семьи. Нас, крымских татар, разбили на несколько бригад. Занимались мы сбором хлопка в совхозе “Савай”. В этом селе я закончила годичные курсы медсестер, вышла замуж. В 1947 г. по счастливой случайности нашла родителей с младшими братьями и сестрами, которые проживали в гор. Ленинске. Вскоре отец скончался от ран. Позже бушевавшая в это время эпидемия малярии унесла жизни матери и четырех младших детей. В то время для нас, депортированных существовал комендантский режим, поэтому оставшихся в живых трех братишек вывозила тайно, по одному.

В 1968 году по вербовке вернулась в Крым.

Мой адрес: Ленинский район, пгт. Ленино, улица Шоссейная, дом 17-б, кв.7.

   
АСАНОВА Джемиле, родилась в 1918 году в дер. Куру-Узень Алуштинского района. Закончила фарм.техникум и работала фармацевтом в аптеке №10 по ул. Воровского гор. Симферополя.

Перед депортацией я со своей 3-х летней дочкой Эльмирой гостила у родителей в дер. Куру-Узень и была выслана с мамой и сестрами Абибе с 6-летним сыном Ремзи, Асие (17 лет) и братишкой Аметом (14 лет). Нас было 7 человек.

Рано утром 18 мая 1944 года в дом вошел вооруженный солдат и приказал: “Быстро собирайтесь в дорогу, с собой возьмите одежду и еду на 5 дней”. Мама не понимала по-русски, растерялась, стоит посреди комнаты, не знает что делать. Я ей объяснила, что нужно собирать вещи, но мама металась по дому, плакала и молилась. Солдат поторапливал. За те 2 часа, которые он дал на сборы, мы собрали теплые вещи и продукты. Скот выпустили во двор.

На подводе доехали до школьного двора, где уже собрали жителей деревни. Люди стояли растерянные, не понимая, куда их увозят из родных мест. Со школьного двора хорошо просматривалось опустевшее и осиротевшее село, только выпущенная скотина металась по улицам и страшно кричала, собаки выли. Поднялся сильный ветер, кругом все почернело, море разбушевалось. Волны высоко поднимались и бились о берег, море как будто прощалось с родным народом.

Когда подъехала последняя подвода, нас погрузили в машины, заполнили до отказа и в сопровождении вооруженных солдат привезли на Симферопольский вокзал. Люди с узелками в руках метались по вокзалу, искали родных и близких, выкрикивая имена. Затем подали товарный состав и послышалась команда: “По вагонам!”. Нас как скотину грузили в вагоны, заполняя по 60-70 человек в каждый, закрыли двери на засов. В вагоне было очень тесно, душно, стояла страшная вонь, мучила жажда. Маленькие дети плакали, просили кушать, пить, в туалет, но никого никуда не выпускали.

Наконец, поезд тронулся, и под стук колес люди притихли, поникли. Грудные дети жадно сосали грудь, а мамы смотрели в никуда, со страхом думали о будущем.

В пути кормили не регулярно, в основном давали баланду, хлеб и сухую рыбу, в то время, как воды для питья не хватало.

Когда поезд останавливался, старики и мальчики бежали в одну сторону, женщины и девочки в другую – так разрешался вопрос с туалетом. Было большим счастьем, если неподалеку была вода.

О медицинском обслуживании и речи не могло быть. Люди пили воду с водоемов и оттуда запасались впрок. Воду кипятить возможности не было. Люди начали болеть дизентерией, брюшным тифом, малярией, чесоткой, вши одолевали всех. Было жарко, постоянно мучила жажда.

Умерших оставляли на разъездах, никто их не хоронил. Такие ужасные нечеловеческие условия были предусмотрены властями, чтобы как можно быстрее истребить, уничтожить крымских татар, как ненужную нацию. За это не наказывали, а наоборот, поощряли.

На 23 сутки нас привезли на станцию Асака, город Андижан (Узбекистан). Измученные, утомленные люди, наспех покидали вшивые и вонючие вагоны, надеясь, что где-то могут помыться, переодеться, и, наконец, лежа поспать. Нас опять грузили и развозили, размещали в пустые бараки, конюшни, скотные дворы. Было лето, и мы на пол стелили солому, камыш, обустраивая свой ночлег. Всем хотелось помыться, избавиться от вшей. Эта проблема решалась на улице: ставили два кирпича, делали оджакъ (камин), разводили огонь, грели воду, огораживались тряпками и купались. За санитарным состоянием следили наши старейшины, советовали кипятить воду и только потом пить, не кушать зеленый урюк.

Затем власти нас переписали и распределили в отделение №1 совхоза “Горняк” Ташкентской области. До 1957 г. свободное передвижение по району, области было категорически запрещено, только с разрешения коменданта можно было съездить к родственникам. Ежемесячно взрослые ходили отмечаться в комендатуру.

Отношение местных жителей было разное: одни сочувствовали, другие ненавидели, обзывали “продажными”. Это часто приводило к конфликтам.

Начиная с 1954 г., стали выделять пустые дома, квартиры, участки для строительства дома.

Основные виды работ – это разнорабочие. Работали, в основном, на хлопковых полях, в саду, виноградниках, фермах, конюшнях. У детей летних каникул не было, они тоже, наравне со взрослыми работали. Работать заставляли всех – и детей, и стариков. Выходных не было. Маленькие дети оставались дома одни. Моя 5 летняя дочка Диляра умерла от ожогов, не успела вовремя доставить ее в райбольницу.

Дети обучались в школе на русском языке. Разговаривать на родном языке учителя не разрешали. При поступлении в техникумы, институты, крымских татар старались не принимать.

   

БАЗИРОВА (Языджиева) Саре Усеиновна, родилась 18 сентября 1930 года в дер. Корбек Алуштинского района.

Отец – Усеин Асан Языджиев, 1887 г.р., учитель, был репрессирован и умер в лагере. На момент депортации наша семья состояла из: мамы – Ребия Языджиева (1900 г.р.), братьев Сеитджелил (1923 г.р.), Исмаил (1926 г.р.), Сали (1927 г.р.) и я.

17 мая 1944 года я находилась в гостях у родственников – Айше Тюменовой, проживавшей в гор. Симферополе по улице Краснознаменной, 46.

В тот вечер мы с сестрами Зейнеп, Зибиде, Зекие вышли на улицу Севастопольскую и увидев много новых машин, испугались и вернулись домой. Вслед за нами зашли двое военных, один в белом кителе, другой – солдат с автоматом. Они начали заполнять анкету на каждого члена семьи. Офицер сказал: “Возьмите ценные вещи и выходите”. Было около 12 часов ночи, когда он ушел. Остался солдат. В этом дворе жили 4 крымскотатарские семьи. У тети Айше была старая мать – 90 лет, у другой соседки были больные ноги, ее два сына воевали на фронте.

К двум часам ночи подъехала машина и всех загрузили в нее. Шел дождь. Все плакали. Когда я попросила военных отправить меня к маме в деревню Корбек, мне ответили: “Садись, на станции все встретитесь”. Нас сопровождали вооруженные солдаты.

На вокзале подвезли к последним вагонам эшелона, поставили доски от машины к вагону и загрузили прямо в вагон. На вопрос какая это станция, нам ответили: “Къаракъыят”.

С собой у меня было только старое пальто. В 5 часов утра наш состав тронулся и мы попрощались с Родиной.

В вагоне было 76 человек. Воды и туалета не было. Медицинскую помощь никто не оказывал. По пути, в Казахстане, в нашем вагоне умер дедушка Эмир-Сали из Симферополя. Его вынесли и положили вдоль железной дороги. Я видела, как одна женщина подошла и прикрыла его белым платком. Поезд тут же тронулся. Кормили один раз – суп с пшеном и сушеной рыбой.

На 13 сутки мы прибыли на станцию Шарихан Узбекской ССР. Всех загнали в баню. Не могу забыть, как сильно плакали пожилые мужчины Гъани агъа и Мустафа агъа.

Место депортации – колхоз “Большевик” Чинабадского района Андижанской области. На нашу семью из 11 человек дали одну комнату, куда от вшей и блох невозможно было зайти. Спали во дворе, утром всех погнали на работу (собирать ячмень). Среди работников я была самая младшая – мне тогда было 14 лет. Вместе со всеми сдавала норму. Каждый вечер, после работы, нас сопровождал узбек с черной повязкой на глазу. Он ехал верхом на лошади с плеткой в руках (на случай, если вздумаешь нагнуться и подобрать с земли пару колосков пшеницы или ячменя).

В 1946 г. я получила паспорт и тоже со всеми спецпереселнцами ходила каждый месяц на подпись в комендатуру. Стоя в очереди, каждый раз я подписывалась под словами: “Кто отъедет на 3 км от места жительства – 15 лет каторги”.

Обучалась в школе на русском языке. Мама умерла по болезни в 1986 году.

Сейчас проживаю по адресу: Симферопольский район, село Софиевка, улица Центральная, 62.

   

БАРИЕВА (Асанова) Сафие Аджиасан-къызы, родилась 19 сентября 1932 года в гор. Евпатория.

С первых дней Великой Отечественной войны моего отца – Аджиасана Аметова забрали в армию, где он пропал без вести.

17 мая 1944 года я была в гостях у тети в дер. Кучю, на следующий день мы собирались поехать к нам. Рано утром, еще было темно, к нам в двери сильно постучали. Когда открыли дверь – на пороге стояли вооруженные офицер и два солдата. Они сказали, чтобы мы в течение 10 минут быстро собрались, нас выселяют из Крыма. Еще сказали, чтобы взяли продуктов на несколько дней и теплые вещи. Я стала плакать и умолять их, чтобы меня отпустили к маме в Евпаторию, но мне ответили, что все татары будут собираться на Сакском ж/д вокзале, там и встретишь свою маму. Тетю с двумя маленькими детьми, меня и двоюродных братьев погрузили в грузовую машину, которая уже была заполнена людьми, негде было даже стоять.

На вокзале стояли товарные вагоны, грязные и вонючие. Нас сразу всех затолкали в вагоны и закрыли дверь на засов. Два дня ехали с закрытыми дверями. Не помню, сколько было людей в вагоне, но помню, что невозможно было протянуть ноги. Маленькие дети все время плакали – хотели пить и есть. Никакого медицинского обслуживания в пути не было, не помню, чтобы давали есть. Когда через 2 суток впервые остановили поезд, тетя нашла кирпичи, железо, сделала наподобие печки и испекла нам лепешки.

Привезли нас на станцию “Голодная степь” Узбекской ССР. Там детей и стариков посадили на двух колесную арбу. Кто мог идти, шли пешком за нами. Привели нас в 1-й совхоз 1-го отделения. Повели сразу же в баню, дали черное, как мазут, мыло. Разместили в одну комнату четыре семьи. А рано утром всех отправили на хлопковое поле, на прополку. В обед раздали баланду и по одной кукурузной лепешке – это был заработок за целый день.

Через 4 месяца меня нашла моя мама, которая тайком пробралась из Самаркандской области, чтобы не поймали коменданты. За то, что я работала на поле, директор дал в виде расчета 2 кг муки и 4 кг пшеницы. Пшеницу мы продали, а из муки спекли лепешки на дорогу. Директор написал маме справку, что она действительно приехала за мной, чтобы по дороге никто не останавливал. Но это не помогло, и на обратном пути нас арестовали на сутки, но затем отпустили. Целую неделю мы добирались до Самарканда. Когда мы приехали в кишлак Челек, бабушка лежала голодная и больная. Через несколько месяцев ее не стало.

В 1946 г. мы с мамой убежали в Джамбай, где мама нашла работу на комбинате. Через 4 месяца мама умерла. Я осталась совсем одна. Сижу, плачу, не знаю, что делать с мамой. Тут подошел мужчина, спросил, что случилось. Он помог похоронить маму и забрал меня к себе домой. Я стала их приемной дочерью, помогала по хозяйству, ухаживала за младшими детьми. Учиться мне было некогда. В этой семье я прожила до 1953 г., пока не вышла замуж.

Сейчас проживаю по адресу: гор. Симферополь, улица Зенитная 72, комн. 518.

   

БЕКИРОВ Бавадин, родился 6 апреля 1932 года в селе Аджы-Менди Ленинского района. Точную дату своего рождения узнал лишь накануне шестидесятилетия.

Не могу точно сказать, как так случилось, но у меня не было никаких документов. Привезли нас в хлопководческий совхоз “Савай” Кургантепинского района Андижанской области. Мой дедушка аджы Менъли-Омер, когда-то зажиточный хозяйственник, вместе с женой, моей бабушкой совершивший хадж в священную Мекку и Медину, умер от голода в 1944 году в Узбекистане. Через год умер отец, младших братьев Сададина и Зиядина отдали в детдом, но и они умерли там от болезней и голода. Сестра Вайде тоже не выдержала страданий. Старшая сестра Насибе на момент высылки училась в Керчи, поэтому она попала в Самаркандскую область. Остались только я и мама. Вскоре мама тоже сильно заболела, и ее забрали в больницу на станцию Грунч-Мазар. Я каждый день собирал в поле вязанку хвороста и менял ее на базаре на одну лепешку. Как самую большую драгоценность привязывал ее на грудь и бежал по шпалам в больницу. Другой дороги я не знал. Иногда мне везло, и я добирался до больницы на товарном вагоне. Потом мы вместе с мамой ели эту лепешку.

Однажды ко мне навстречу вышла медсестра и сказала, что мама умерла, и попросила привести взрослых. Я побежал сначала к одной тете, затем к другой, потом к дяде. Но никто не смог мне помочь. Решил разыскать сестру, которая на днях приехала с односельчанами из Самарканда в соседний колхоз. Пробегав весь день, наконец-то нашел ее. Теперь мы уже вместе побежали в больницу. По дороге встретили самую младшую сестру отца Кенджегуль, которая пошла с нами. В больнице среди сложенных тел нашли маму. Тетя кое-как обмыла ее, завернула в ее же платок, и мы втроем похоронили маму во дворе больницы. Это был самый страшный день в моей жизни.

Хотя учительница всегда хвалила меня за успехи, в школу я уже давно перестал ходить – не было ни еды, ни одежды, ни обуви. Чтобы не умереть с голоду, вынужден был пасти коров, баранов у узбеков. Затем устроился работать в гараж. Сестра тоже работала. Вскоре она вышла замуж, меня же забрали служить в армию. Во время дежурства на посту в 1957 г. в Вологодской области России впервые услышал родную “Хайтарму” и не поверил своим ушам. На душе и радость и надежда на скорейшее возвращение. Но ждать пришлось еще долгих тридцать лет. В армии освоил вождение и после службы работал в совхозе трактористом. Был отличником квадратно-гнездового посева, победителем многих соцсоревнований. Но работал ударно я не за награды, а чтобы поскорее встать на ноги, создать своим детям условия, которых был лишен сам.

Ущемление из-за своей национальной принадлежности я чувствовал на протяжении всей жизни. Еще в детстве, когда я сорвал с дерева несколько абрикосов, хозяин дерева привязал меня на всю ночь на цепь к этому дереву. В армии обзывали и чурком, и предателем. Если бы не умение постоять за себя, вряд ли бы вернулся невредимым. У меня очень много наград за трудовые заслуги, но ни в одном наградном листе, ни в удостоверениях к орденам и медалям фамилия и имя не написаны правильно. Тут и “Бакиров Тавалдин”, и “Багиров Бахауддин”, но только не Бекиров Бавадин. А однажды приехали корреспонденты из “Совет Узбекистони” и “Правды Востока” вместе с директором совхоза Базарбаем Абдурахмановым. Он достал из кармана новенькую узбекскую тюбетейку, в которой меня должны были снимать для газет. Я отказался и сказал, что привык к своей фуражке. Директор хотел насильно надеть на меня тюбетейку, но я сорвал ее с головы и выкинул далеко. После этого мне стало невыносимо работать в совхозе, и я перешел в автобазу шофером.

В национальном движении за возвращение в любимый Крым участвовал с самых первых дней. К сожалению, из-за неграмотности не мог составлять письма, обращения, но под всеми народными документами подписывался, всегда сдавал и собирал деньги для делегатов в Москву. Меня неоднократно вызывали для беседы к начальству и как бы предупреждали, но я неизменно отвечал о желании вернуться в Крым.

В 1989 г. моя мечта сбылась, я вернулся в Крым. От моего родного села остались только камни, поэтому купил домик в селе Ильичево Ленинского района. В 2002 г. Аллах дал мне возможность совершить хадж в святые для мусульман места.

(18 марта 2005 года Бавадин агъа не стало. Алла рахмет эйлесин).

   

БЕКИРОВ Ридван, родился в 1934 году в дер. Уркуста Балаклавского района.

Наша семья состояла из 6 человек: отец – Бекир Курсеитов (1896г.р.); мать – Майе Ваапова (1904 г.р.); сестры Халисе (1924 г.р.), Фатиме (1928 г.р.); Таире (1930 г.р.) и я. У нас в гостях была старшая сестра отца Хатидже Сулейманова (1892 г.р.) из села Айтодор.

18 мая 1944 года около 4 утра к нам в дом ворвались трое вооруженных работников НКВД и с криками: “От имени Правительства СССР вы высылаетесь на неопределенный срок”, приказали покинуть дом в течение 15 минут. Родители успели взять постельные принадлежности и немного продуктов. Сестры взяли кое-какие вещи, я же схватил школьную сумку и наполнил ее книгами.

Мать хотела взять ручную швейную машинку, но офицер начал ее материть и кричать: “Оставь… , а то буду стрелять”. Вывели нас из дома и закрыли дверь на замок. Погрузили всех на телегу и отвезли на край села возле кладбища.

Около 9 утра на сборном пункте нас нашла корова, которую мы отвязали перед тем, как выйти из дома. Она подошла к маме и начала ее лизать. С вымени текло молоко, а из глаз – слезы. Мама обняла свою любимую кормилицу и горько заплакала. Сестра Халисе с разрешения работников НКВД подоила корову, и мы в последний раз выпили молоко нашей коровы.

Там мы простояли, пока не стемнело. Привезли нас на станцию Сюрень, где затолкали в грязные, товарные вагоны. Нас было около ста человек. В вагоне не было ни воды, ни туалета. Нужду справляли в ведро.

Двери не открывали до города Саратова. На станции впервые открыли дверь и предложили суп из соленой рыбы, который был настолько вонючим, что я, хотя и был голодным, не смог съесть. Больше нас не кормили. Каждая семья, как могла, боролась с голодом. На больших станциях мы приносили воду и женщины готовили еду из тех запасов, которые взяли из дома. Медицинского обслуживания не было. На остановках спрашивали: “Мертвые есть?”, если были, брали и выкидывали их подальше от железнодорожного полотна.

В 20-х числах июня мы прибыли в Узбекистан. В вагонах все завшивели, поэтому сначала нас отвели в баню на санобработку. Затем отвезли на строительство Нижне-Бозсувской гидростанции в Ташсельском районе Ташкентской области. Поселили в землянках, где до нас жили заключенные. Жара, пыль, грязная вода подкосили наш народ, началась эпидемия малярии и дизентерии. Мы с отцом охраняли мост, рядом была больница. Каждое утро мы видели, как вывозили десятки трупов. Я свидетель того, что в этой больнице не было ни одного вылечившегося больного.

Люди работали на строительстве канала: копали вручную, носили на себе землю и т.д. В конце октября 1944 г. оставшихся в живых людей распределили по колхозам. Наша и еще шесть семей попали в колхоз “2-я пятилетка”, где председатель Адиль ака распределил по домам колхозников и накормил. Работали с раннего утра до позднего вечера на уборке сахарной свеклы и картофеля. Мы очень дружно жили и работали с узбеками, хотя против нас властями велась пропаганда, будто приедут изменники Родины с рогами на голове и т.д. Родители ходили на подпись в комендатуру. Выезжать за пределы колхоза не разрешалось, за нарушение – наказание 25 лет каторги. Меня в 1949 г. поставили на спецучет, то есть с 15 лет. До 1951 г. жили в домах колхозников, отдельное жилье нам не предоставлялось.

У нашего соседа Ибраим агъа Талипова жена и трое детей умерли в 1944 году, из пяти человек в семье в живых он остался один. У другого соседа Аблаева из семи человек умерло трое (мать, отец, сестра).

Обучались в школе на узбекском языке. В 1954 г. я закончил 10 классов, в аттестате, где указан родной язык, написано узбекский. Хотел поступить в ТашИИМСХ, но без паспорта документы не приняли. Вместо паспорта в комендатуре дали справку, в итоге я не прошел мандатную комиссию. В те годы находили много причин, чтобы крымских татар не принимать в техникумы и институты. В 1955 г. я поступил в ТашФЭИ.

На фото я (слева) с другом Маруфом Махмудовым 23 октября 1947 г.

Мой адрес: село Партизанское, Симферопольского района, ул. Юбилейная 5.

   
Бекирова Наджие, родилась 3 марта 1931 года в дер. Отузы Судаского района. Во время войны жила с бабашукой в дер. Отузы.

Ранним утром 18 мая 1944 года постучали в двери и окна. Вооруженные солдаты приказали, чтобы мы в течение 15 минут покинули дом. Мы взяли с собой лишь небольшой узелок с вещами. Собрали всех жителей – крымских татар на кладбище. Погрузив в грузовые машины в сопровождении солдат с автоматами и пулеметами повезли в гор. Феодосия на ж\д вокзал. Там нас перегрузили в грязные вагоны, в которых возили скотину. Вагоны забиты людьми. Кормили один раз в сутки (давали рыбный суп). Когда поезд останавливался, взрослые выбегали за водой. Медицинского обслуживания не было, умерших людей выбрасывали по дороге в поле.

В пути были 16 суток. Привезли нас в колхоз “Комсомол” Мархаматского района Андижанской области Узбекской ССР. Нас, три семьи, поселили в одну маленькую кибитку. Ездить никуда не разрешалось, передвигаться по району – только с разрешения коменданта. Работали в колхозе, на хлопковом поле. С местным населением первое время отношения не складывались, они называли нас “предателями”, но со временем они нас больше узнавали и все пошло на лад.

Учиться не разрешали, причина одна – крымские татары для всех были изменниками родины.

С первых дней приезда начались эпидемии инфекционных болезней. От дизентерии умерла моя бабушка. Я осталась одна. Хоронить людей по нашим обычаям было не кому. Кого хоронили на узбекском, кого на русском кладбищах. После смерти бабушки я попала в детдом №14 гор. Мархамата. Жила там до 1945 г., потом отправили работать в гор. Андижан на швейную фабрику им. Володарского. Жила в общежитии до 1953 года.

Вышла замуж за Амета Абильвапова, и в 1977 г. решили возвратиться в Крым. Купили небольшой домик в селе Калиновка Ленинского района. Нас не прописывали, не давали работу. Прожили там год. В 1978 г. пережили еще одну депортацию – нас выслали из Крыма за так называемое “нарушение паспортного режима”. На двух автобусах приехали милиционеры и стали вышвыривать нас из дома. Вещи выкинули в старый заброшенный сарай. Нас поддержали соотечественники, их, как и нас с мужем, тоже посадили на 15 суток. Суд проходил в 11 часов ночи. Женщин посадили в КПЗ гор. Феодосии, мужчин – в КПЗ гор. Судака.

После всего этого мы вынуждены были поселиться у моего брата на Кубани. В 1991 г. мы уже второй раз вернулись на Родину.

Сейчас проживаю в селе Мичурино Белогорского района, по улице Степной, 45.

0

3

БЕШЕВЛИ (Асанова) Гульнара Османовна, родилась 26 июля 1935 года в гор. Симферополе. Наша семья проживала в доме №17 Кривого переулка.

В семье были бабушка, отец, мать, тетя, я и братишка. С первого дня войны отец ушел на фронт. Ночью 18 мая 1944 года в дом зашли солдаты Красной Армии и сказали: “Собирайте всё необходимое, вас высылают”. Мама заплакала и говорила, что нас расстреляют. Старший из военных предупредил: “Повезут очень далеко, возьмите самое нужное и документы”. На сборы дали около одного часа и помогли собраться. Мама в чехол от матраца сложила одежду, продукты, одеяло. Вместе с соседями посадили в грузовую машину и в сопровождении вооруженных солдат повезли на Симферопольскую ж/д станцию. Там нас загрузили в скотские вагоны и закрыли двери. В пути иногда кормили жидким супом. Питьевой воды не было, туалет отсутствовал. Грязь, вонь, люди начали болеть, не было никакой медицинской помощи. Во время коротких остановок люди бежали за водой, падали, отставали от поезда. Ехали очень долго, около 17 суток.

Высадили нас в гор. Бекабад Узбекской ССР, расселили в землянках. Нас называли спецпереселенцами, раз в месяц взрослые ходили в комендатуру на подпись. Без спецразрешения нельзя было выезжать за пределы города. Мы не могли навестить родственников в других районах. Позже построили бараки для переселенцев и нас всех переселили туда. Мама устроилась работать на стройку, работала хорошо и получала стахановский паек. Отец вернулся с фронта и разыскал нас. Устроился на работу в межсовхозную базу шофером. Когда отцу выделили участок под строительство жилья, мы, все, взрослые и дети, замешивали глину, лепили кирпичи и своими силами построили дом.

Я пошла в 1-й класс в 1944 г., обучение в школе было на русском языке. В 1954 г., когда окончила 10 классов, родители с большим трудом получили разрешение на выезд, и я поехала поступать в Ленинабадский пединститут. Сдала все экзамены на “4” и “5”, лучше многих, но меня не зачислили. Мы с отцом обратились к ректору, но он не захотел нас слушать, и тогда я закричала: “Я знаю, почему вы меня не приняли, потому что я крымская татарка!” Мы обратились в райком и каким-то чудом меня приняли. До 1956 г. ходила на подпись как спецпереселенка. В 1958 г. окончила институт и начала работать. Отличник просвещения Узбекистана. 40 лет поработала учительницей английского языка, из них 10 лет – завучем школы.

В 1997 году вернулась на Родину.

Проживаю по адресу: Красногвардейский район, с. Амурское, ул. Цветочная, дом 11.

   

БЕШЕВЛИ Нариман Усеинович, родился 19 ноября 1932 года в дер. Дегирменкой Ялтинского района. У нас был свой дом с садом. В семье жили отец, мать и четверо детей. Отец работал бригадиром табаководческой бригады. На второй год войны отец ушел воевать на фронт.

18 мая 1944 года ночью в дом сильно постучали. Мама открыла дверь, ворвались вооруженные солдаты. Они были очень злы, кричали и матерились. Мы ничего не могли понять, потому что не знали русского языка. Тогда они прикладами стали выгонять нас во двор. Собраться времени не дали вообще, и вещи брать не разрешили. Мама думала, что ведут на расстрел, и шепнула мне, чтобы я отвел к козе только что родившихся козлят. Солдат увидел это и отшвырнул меня прикладом в сторону. Вытащили они нас из дому, в чем были – без вещей и продуктов. Из соседних домов жителей выводили так же под конвоем. Всех собрали возле сельской автостанции. Ничего не объяснили, и мы до самой станции Симферополя думали, что везут на расстрел. Там уже наготове стояли товарные составы. Всех “забили” в скотские вагоны и закрыли досками. Не было места, чтобы прилечь. Не было ни воды, ни туалета. Мы сидели в битком набитых вагонах в страшной духоте. У нашей семьи не было продуктов, и соседи делились своими скудными запасами. Иногда нас кормили, но обязательно соленой пищей, от нее очень хотелось пить, а воду не давали. Люди начали болеть, но никакой медпомощи не оказывали. Из-за отсутствия туалета через несколько дней в вагоне нечем было дышать. Умерших закапывали в наспех вырытых ямах вдоль дороги во время стоянок, иногда по-нескольку трупов в одной.

Ехали очень долго, суток 20. Высадили нас на станции Хакулабад Наманганского района Узбекистана. Всех разместили в сельской школе. Местные жители вначале очень боялись нас, им сказали, что приедут людоеды. Помню одну старую женщину-узбечку с “заячьей” губой. Мы боялись ее, а она убегала от нас.

Потом нас разместили в какие-то кибитки. Работали в колхозе, в основном на полях. Мама работала от зари до зари, и ее скудный паек едва хватал на всех нас. Старший брат Мустафа в 14 лет пошел подрабатывать к местному мельнику, приносил немного муки. Когда убрали урожай зерна на полях, я со сверстниками пошел убирать колоски с земли. Нас увидел бригадир, стал избивать плеткой, мы еле спаслись. Мама почти всю еду отдавала нам, детям, сама много работала и почти ничего не ела. Она стала часто болеть.

Взрослые ходили каждый месяц на подпись в сельсовет. За пределы района нельзя было выезжать, даже чтобы попросить помощи у родственников или в поисках другой работы. На зиму мы остались в кибитке. Мама уже не могла работать, болела, заболела и младшая сестра Ребсиме, которой было 4 годика. Чтобы спасти нас, мама определила Мустафу, меня и сестренку Ление в детский дом. Нас разбросали в разные детдома, хотя мы плакали и просили оставить нас вместе. Детдом спас нас от голодной смерти. Сестренка Ребсиме умерла от голода. Отец, мобилизовавшись, застал маму еще живой, она сказала, что мы где-то в детдомах. Через несколько дней отец похоронил маму и стал искать нас. Нашел! Мы плакали от радости, что снова вместе, и от горя, что потеряли родных.

Отец устроился на работу в колхоз, брат выучился на шофера и стал помогать отцу кормить семью и строить дом. Я учился в узбекской школе. В 1954 г., когда мне шел 22 год, я закончил школу. Рядом строился завод, и я мечтал стать инженером-строителем. Чтобы учиться, нужно было разрешение коменданта на выезд. Я часто ходил к нему, но тот только издевался, говорил, что от него зависит, стану я “человеком” или нет, он вершит мою судьбу. Хотелось впиться в его глотку зубами и отомстить за все унижения, но я понимал, что завишу от него. Терпел… В конце июня, перед самыми приемными экзаменами, он выдал мне разрешение. Я сдал все экзамены на “5” и был принят в Ташкентский политехнический институт на факультет промышленно-гражданского строительства. Обучение проходило на русском языке, поэтому пришлось изучить и этот язык. В 1959 г., закончив институт, стал работать. Начинал прорабом, дослужился до зам.министра строительства Узбекистана, затем зам. Председателя Узбекского совета профсоюзов по строительству курортов Узбекистана. Награжден званием и медалью лауреата премии Совета Министров СССР в области строительства, был персональным пенсионером СССР.

В 1997 г. вернулся на Родину.

Живу в селе Амурское Красногвардейского района, по улице Цветочная, 11.

   
ВАЛИЕВА (Сейтвелиева) Урие, родилась в 1926 году в гор. Бахчисарае. Наша семья проживала в доме №64 по улице Севастопольской (сейчас Комарова,20). До войны нас было четверо сестер: Мерьем, Хатидже, я и Джеваир. Старшие сестры были замужем и жили отдельно.

18 мая 1944 года в 4 часа утра на улице послышались крики, плач. Мама выбежала узнать, в чем дело и увидела, как солдаты выгоняли из домов женщин с детьми на руках. В нашем доме располагался госпиталь и у нас жила военврач-майор. Мама ее разбудила и попросила узнать, что случилось. Доктор сходила в комендатуру и принесла страшную весть: “Вас всех высылают в Среднюю Азию. Вчера никаких указаний не было”. Тут в дом вошли трое вооруженных солдат и дали нам на сборы 15 минут. Я стала возражать, солдаты начали угрожать. Зашла майор, и они немного успокоились. Разрешали взять с собой от 5 до 15 килограмм. Согнали нас на железнодорожном вокзале, загрузили в товарные вагоны как скот – чем больше влезет, тем лучше. Ехали стоя или сидя. Стариков, которые не могли подняться в вагон, солдаты били прикладами.

Пока не выехали за пределы Крыма, вагоны не открывали и воды не давали. Туалета не было и медицинской помощи тоже. Эшелон останавливался на маленьких станциях, у кого была посуда, бежали искать воду. Многие отставали от своего вагона. Потом один раз в день стали выдавать вареную капусту или овсяную баланду. В нашем вагоне был пожилой мужчина, который потерял свою семью, он сильно болел и умер. Поезд останавливался посредине поля и всех умерших из вагонов выбрасывали. Хоронить не давали. Так мы ехали 15 суток. Помню, наш поезд простоял на станции города Саратова около трех суток. Там нас догнали двое офицер из партизанского отряда – Селимов и Мустафаев. Они собрали всех музыкантов с нашего поезда и пели песню:

Гузель Къырым, гузель Къырым,

Бизлер сенден кетемиз.

Амма, бильмем, энди не вакъыт

Санъа къайтып, келермиз.

После долгих мучительных дней, нас привезли на станцию Горчиков возле города Маргелана Узбекской ССР. Там уже поджидали арбы с большими колесами. Председатели колхозов – “покупатели” выбирали семьи, где меньше иждивенцев и больше рабочей силы. У нас только мама была нетрудоспособна. Мы попали в колхоз “Парижская коммуна”, где нам дали одну комнату без окон и дверей. Кругом полно скорпионов, боялись лежать на земле. Местные жители вначале сторонились нас, пугали детей: “Людоеды приехали”. Смотрели на нас как на зверей. Но потом привыкли, увидели какой мы трудолюбивый народ и сменили свое отношение к нам.

Мы с сестрой ходили работать на поле, косили серпами пшеницу, ячмень, вязали снопы. Через 4 месяца с Ферганского хлопкоочистительного завода приехал работник и стал набирать рабочих, нас тоже забрали. Наступила зима, а у нас ни теплой одежды, ни обуви. Работали на заводе по 12 часов в смену. Сначала рабочим давали 250 грамм хлеба на день, иждивенцам по 125 грамм. Потом стали выдавать по 400 грамм ржаного хлеба, 5 килограмм просо или ячменя, из которого мы пекли лепешки.

До 1957 г. никуда нельзя было выезжать без пропуска от коменданта. Завод на нашу семью из 5 человек дал одну комнату.

15 лет я поработала трамбовщицей на хлопкозаводе. Вышла на пенсию с 40 летним стажем. Мама до 1955 г. ждала возвращения в Крым, но, так и не дождавшись, умерла. Старшую сестру в 1945 г. за прогул (заболела) осудили на 5 лет лишения свободы, которые она провела в Ферганской тюрьме.

Муж старшей сестры Фатме погиб на фронте и она одна вырастила 4 детей. Муж второй сестры Халиде тоже погиб, она подняла 5 детей. Младшая сестра Джеваир живет в Бахчисарае.

Я в 1946 г. вышла замуж за Суфьяна Салиева, который вернулся из Тульской области из трудармии. По приезду он поехал в кишлак, чтобы найти могилу своей матери, но не нашел. Местные жители – узбеки сказали: “В этих могилах всех покойников шакалы съели”.

Я в 1941 г. закончила 7 классов на родном языке. Началась война, и моя дальнейшая учеба закончилась. У нас с мужем 4 детей, 7 внуков и 4 правнуков.

Живем по адресу: Симферопольский район, село Прудовое, улица Зеленая, 30.

   

ВЕЙРАТСКАЯ Анифе Умер къызы, родилась 18 декабря 1929 года в дер. Старый Карагут Сакского района. В момент депортации нас в семье было 5 человек: мама и мы, 4 детей.

18 мая 1944 года мама встала рано утром, чтобы подоить отелившуюся в ту ночь корову. Но ее остановили вооруженные солдаты. Тут же подъехала грузовая машина, в которой уже сидели наши соседи, и солдаты объявили, что нас высылают. Разрешили взять только ведро с кукурузой, кастрюлю несколько ложек. В сопровождении этих же солдат нас привезли на железнодорожный вокзал города Саки.

Погрузили в товарный вагон. Не считали, сколько людей было в вагоне, но помню, что он был забит в основном женщинами, стариками и детьми. Не было ни воды, ни туалета. Только через двое суток поезд остановился. В пути два раза кормили баландой. Медицинского обслуживания не было. Если в вагоне кто-то умирал, его оставляли в степи, не разрешая даже похоронить.

3 июня привезли на станцию Голодная степь Ховайского района Узбекской ССР. Оттуда нас перевезли в совхоз Баяут, где сразу же поставили на комендантский учет. Каждые 10 дней ходили к коменданту на подпись. Даже в соседний совхоз не имели право ездить без разрешения коменданта. Это длилось до 1956 г.

Местные жители вначале нас сторонились, так как им сказали, что татары предатели. Представители власти к нам относились очень жестоко. Никакой помощи от государства не получали. Жили в землянках, где не было ни окон, ни дверей.

Рано утром приезжали на конях бригадиры и выгоняли работать на хлопковые поля. Работали до позднего вечера.

Нас в семье было 5 человек. За зиму в Баяуте я осталась одна. Маме было 42 года, двое братишек и сестренка – все они умерли от голода и болезней. Нам выдавали по 200 грамм хлеба, талоны были, а хлеба не хватало.

В школу я не ходила, и поэтому не знаю, на каком языке обучали детей. В Крыму перед войной окончила 3 класса, больше учиться не довелось.

Слава Аллаху, вернулась на свою Родину и живу в родном селе.

Мой адрес: Сакский район, село Долинка, переулок Северный, 10.

 
ВЕЛИУЛАЕВА (Исмаилова) Ление, родилась в 1938 году в дер. Кучук-Озенбаш, Куйбышевского района.

Семья состояла из: отца – Смаила Исмаилова (1901 г.р.), матери – Фатиме (1908 г.р.), брата Амета (1928 г.р.), сестры Найле (1930 г.р.), меня, и братишек Мемета (1940 г.р.) и Рустема (1943 г.р.). В местах депортации в 1945 г. мама родила двойняшек: мальчика и девочку. Мальчик умер, а сестра Эмине жива и поныне.

О депортации мы узнали от мамы, она сказала, что на сборы нам отведено 15-20 минут. В это время отец воевал на фронте. Нас сопровождали вооруженные солдаты. Людей грузили в товарные вагоны, где были ужасные условия: грязь, вонь, теснота. Ни воды, ни туалета не было. О медицинском обслуживании в пути не могло быть и речи. Когда поезд останавливался на станции, люди спускались из вагонов, чтобы справить нужду и набрать воды. Те, кто не успевал забраться в вагон, оставался на дороге – никого не ждали. В вагонах было очень много людей. Кормили ли нас или нет – не помню, но моя старшая сестра говорит, что нет. Помнится такой эпизод: слышу, как сидящий рядом мужчина, что-то с хрустом ест. Показалось, что он ест яблоко, и я с плачем прошу у мамы яблоко. Мужчина, услышав, как я, шестилетний ребенок, прошу есть, протягивает мне то, что он сам ел: оказалось, что это просто сырая картошка.

Если кто-то умирал в пути, сбрасывали прямо с поезда, не останавливаясь, никого не хоронили.

Мы были депортированы на Урал, в Костромскую область, Колографский район. Посели в каком-то большом помещении, типа клуба, разделенного на бараки. Когда нас туда привезли, никого на улицах не было: местные жители все попрятались по домам, так как им сказали, что везут одноглазых, рогатых людей. Они выглядывали из окон и когда увидели, что мы такие же обычные люди, выходили и даже приносили еду: молоко, хлеб, пирожки…

Действовал комендантский час: если не успевали до определенного времени попасть в барак, приходилось ночевать где придется. Так мы прожили два года. В это время раненный на войне отец, лечившийся в госпитале в Узбекистане, написал нам вызов и мы переехали в Самаркандскую область, Пайарыкский район, колхоз “Правда”. Жили мы в одной маленькой комнатушке, без окон, спали на соломе. Отец работал в то время в школе сторожем, мама работала в той же школе уборщицей.

Никаких квартир, домов, стройматериалов нам не выделяли. Мы собирали хлопок для колхоза, вот на это и жили всей семьей.

В школе мы учились на узбекском языке. Я закончила 10 классов, потом окончила курсы воспитательниц в педагогическом училище.

Много, очень много боли, горя и потерь пережили крымские татары, оторванные от своей родной земли, домов, Родины. Еще много о чем можно написать: как голодали, жили впроголодь, едва выжили, попрошайничали, чтобы прожить очередной день. Очень хочется, чтобы восторжествовала справедливость, чтобы люди узнали, сколько нам пришлось пережить гонений, мучений, лишений, чтобы нас перестали называть “продажными татарами”.

Мой домашний адрес: Симферопольский район, пос. Молодежное-3, улица Ветан, дом 15.

 
ГАФАРОВ Нариман, родился в 1936 году в дер. Уркуста Балаклаского района Крымской АССР.

До войны отец – Гафар Абдураманов был председателем колхоза. В 1939 г. родилась сестренка Адикъа. Перед началом войны отца по партийной линии направили на учебу в Москву. Через два месяца началась война и отец вернулся в Крым. Он организовал партизанский отряд и ушел в лес. Чтобы остаться в живых наша семья вынуждена была покинуть родную деревню и поселиться у тети в дер. Кок-Коз. Там у мамы родился третий ребенок – сын Дилявер.

Когда немцы пришли в дер. Уркуста, первым делом взорвали наш дом. Через некоторое время в Кок-Козе нашей семьей стали интересоваться полицаи. Ночью мы вернулись в Уркусту к бабушке. Находившиеся в деревне немцы нас не тревожили, но полиция не оставляла в покое, угрожая и выпытывая, где отец и когда он приходит домой за продуктами.

В 1942 г. отец попал в плен. До сих пор помню, как в конторе его допрашивали немцы (я и моя тетя при этом присутствовали). Потом отца отвезли в сторону Ялты, и мы долгое время ничего о нем не знали. Но, однажды из Ялты к нам пришла одна русская женщина. Она сообщила, что отец жив и что военнопленные строят дорогу. У нее был немецкий пропуск (она работала у немцев уборщицей), благодаря чему вела подпольную работу. Женщина попросила собрать отцовскую одежду. Через месяц она пришла снова и рассказала, что отца переводят в тюрьму. После этого мы с ней не встречались и на этом связь с отцом оборвалась. Больше мы о нем ничего не слышали.

После освобождения Крыма от фашистских захватчиков вместо долгожданной радости наступил день, который никогда не забудется. День, который перевернет мою судьбу и судьбу моего народа, и, который вереницей серых эшелонов будет тянуться через всю мою жизнь.

18 мая 1944 года. Четыре часа утра. Нас разбудил сильный стук в дверь. Перепуганные трое детей, мама и бабушка открыли сотрясающуюся от чьих-то ударов дверь. Двое вооруженных солдат НКВД ворвались в дом и дали 15 минут на сборы. Бедная мама, до смерти испугавшись, бегала по дому, не зная за что хвататься. Мы вышли из дому едва одетые, оставив все свое имущество на “хранение советской власти”. Нас повели к деревенскому кладбищу, где были собраны все местные жители и погрузив в машины, привезли на Бахчисарайскую ж/д станцию. Там уже стояли товарные вагоны. Люди в панике, кричат, мечутся в толпе в поисках потерявшихся в суматохе близких.

Всех погрузили в вагоны и закрыли двери. Составы тронулись… Ехали долго, двери открывали редко. Нас в пути не кормили. Люди начали болеть, многие умирали в дороге. О медицинской помощи не было и речи. Хоронить покойников по всем правилам шариата мы не могли. Не было ни питьевой воды, ни туалетов. Собирали дождевую воду, которая капала сквозь пробоины пуль, щели прострелянных вдоль и поперек, гнилых вагонов. Эта живительная влага в первую очередь предназначалась для больных и детей. Мама говорила, что в дороге мы были 18 суток.

Привезли нас в Чувашскую АССР, в гор. Чебоксары. Высадили с вагонов, построили в большую колону и повели через весь город. Перед нашим приездом пустили слух, что везут предателей, изменников родины. Дезинформированное местное население смотрело на нас с ненавистью, колонну “обливали” грязной бранью и упреками. Так дошли до реки Волги, где нас погрузили на баржи и переправили на другой берег. Там снова погрузили в машины. Проехали приблизительно 40 км и оказались на территории Марийской АССР. Привезли в лес, где нас ожидало новое жилище – множество бараков. В них мы и поселились. До нас там коротали свои дни заключенные. Каждой семье дали по комнате, полной вшами, клопами и другими насекомыми.

На следующий день прибыли начальник лесозаготовки Варичкин и комендант Петухов. Организовали бригады. Женщины должны были валить лес, а мужчины – возить лес на лошадях. Девушки строили узкоколейную железную дорогу в болоте. Люди были плохо одеты и голодны. За отлучение с участка комендант пригрозил 20 годами каторги, но мы уже были каторжниками.

Осенью открыли школу. На четыре класса – один учитель, на один класс – одна книга. Писали на старых газетах между строк. Мы по очереди посещали занятия. Дети ходили в школу редко, одевать было нечего. На ноги обували старые лапти, выброшенные местными жителями. Худые, морщинистые дети были похожи на старичков. Зимой из-за холодов они пропускали школу, учительница ходила по баракам и просила посещать школу, говоря при этом: “Ведь не всегда у вас такая жизнь будет”. Наше образование закончилось в 4-м классе. Зима была очень суровая. Работали без выходных, лишь, когда мороз достигал 420, нас на работу не выгоняли. Летом собирали ягоды и грибы.

В 1945 г. умерла бабушка, следом трехлетний братишка. Кладбище было в десяти километрах от нас в колхозе “Липша”. Была зима, я и мама еле выкопали могилы в мерзлой земле и похоронили их. Потом мы часто ходили в эту деревню попрошайничать, чтобы не умереть с голоду. Мама, работая в лесу, получала на троих 600 грамм хлеба в сутки.

В 1949 г. я начал работать. У детей 12-13 лет по вечерам пропадало зрение, люди называли это “куриной слепотой”. Мы, подростки, на своих плечах носили шпалы для строительства железной дороги. Через два года мне дали лошадь, на которой я возил лес. Специальная телега называлась “передок”. Каждый день надо было давать норму. Работали с раннего утра до ночи. Опоздание на работу каралось также, как и ранний уход с работы.

В 1952 г. нас перевезли дальше, в глубь леса. Это было в марте, поэтому и поселок назвали “Мартовский”. Люди стали заниматься огородами, завели скотину. По вечерам ходили на танцы, иногда привозили кино. Каждый месяц мы все еще ходили в комендатуру на подпись. Недалеко от нас располагался поселок “Черное озеро”, где жили много крымских татар. Ребята подросли, многие работали грузчиками – грузили вагоны.

В 1954 г. нас, 6 человек, на четыре месяца послали учиться на трактористов в поселок Суслонгер. Там я проработал один год, после чего меня забрали в армию. Служил 3 года. В 1958 г. вернулся в Узбекистан, в Сырдарьинскую область, поселок Малек – мои родные были уже там.

Проработал шофером до 1991 года. Затем вернулся в родной Крым. У меня три сына, четыре внука. Мама вернулась в Крым вместе с нами. Она умерла в 2001 г. на 86-м году жизни.

 
ГОНЕН Реаст Асанович, родился в 1941 году в дер. Корбек Алуштинского района.

Накануне депортации наша семья состояла из пяти человек: отец Асан, мать Айше, сестра Фатма, брат Усеин Умер и я. Отец вернулся с фронта инвалидом.

18 мая 1944 года рано утром нас разбудили вооруженные солдаты. Я сильно плакал, когда солдаты с автоматами выталкивали нас, босых детей, на улицу. Времени на сборы не дали. Успели взять только одно одеяло.

Всех жителей села – крымских татар, собрали у пожарного здания в Алуште, а оттуда увезли в Симферополь. Плачущие люди думали, что везут на расстрел. Нас погрузили в товарные вагоны, где до этого возили уголь и скот. В вагоне было очень тесно, дышать было нечем. Не помним, чтобы в дороге нас кормили, никаких пайков не давали. Никакой медицинской помощи не оказывали. В пути мы делились продуктами, помогали друг другу. Нас сопровождали вооруженные солдаты, которые угрожали нам стрельбой. В углу вагона пробили дыру в полу, и там справляли нужду. Иногда эшелон останавливался для “чистки” от умерших в пути. Если было время – руками присыпали землей мертвых и читали над ними молитву.

Ехали почти месяц. Прибыли в Узбекскую ССР в гор. Бекабад. Сами рыли землянки. Верх закрывали камышом с глиной. Все качались от голода и бессилия. Работали на строительстве Фархадской плотины. Через полтора года комендатура, которая нас охраняла и не отпускала от землянок более полу километра, объявила нам: “Кто хочет ехать в Крым, садитесь на поезд”. Мы думали в те годы, что если Сталин узнает о нашей высылке, то вернет обратно в Крым.

Когда через неделю состав остановился на станции Сталинабад Таджикской ССР, мы поняли, как глубоко ошиблись. На полуторках развезли по районам. Мы попали в Октябрьский район, в колхоз “Тельман”. Там жили в землянках, а позже в мазанках. Работали на хлопковых полях.

В 1946 г. отец заболел от истощения и голода и попал в райбольницу. Чтобы он не мерз, его накрыли тем единственным одеялом из Крыма. Одеяло украли, отец же скончался, его кое-как похоронили. Дальше нашу семью перебросили в колхоз “Сталин”. Мать работала на хлопковом поле под неустанным присмотром бригадира-узбека с плеткой. Эту плетку он постоянно применял на спинах работающих крымских татар. Мы нигде не учились, не было обуви и одежды, чтобы ходить в школу.

Пили мутную, грязную воду с арыков, другой не было.

В 1948 г. мама умерла. Брат умер в вагоне, по дороге из Крыма. Остались я и сестра Фатма 1930 года рождения. Из пяти человек нас осталось двое.

В Крым вернулись в 1992 году, раньше нас на родину не пускали и преследовали.

В настоящее время имею девять детей. Сестра Фатма умерла уже в Крыму в 1998 г.

   

Дерменджи Линяре Абдуллаевна, родилась 6 февраля 1930 года в гор. Симферополе. Жила по улице Турецкой, 21.

Мама – Селиме Муратова, уроженка гор. Бахчисарая (1912 г.р.). Отец – Абдулла Ибраимович Дерменджи, уроженец дер. Кикинеиз (1905 г.р.). Отец был писателем и одним из основоположников Крымской Ассоциации пролетарских писателей Крыма, член Союза писателей СССР. В феврале 1938 г. его обвинили в национализме, арестовали и заточили в тюрьму. Суд состоялся в конце 1939 года. Отец и еще двое писателей Крыма (один из них был Ыргат Кадыр) были оправданы судом и освобождены.

Отец не был годен к военной службе, но добился, чтобы его отправили на фронт добровольцем. С сентября 1941 по май 1944 гг. он воевал с фашистами, два раза получал ранения. Демобилизовался инвалидом II группы. Приехав из госпиталя домой, он уже не застал свою семью и свой народ в Крыму и поехал разыскивать родных по всему Уралу и Средней Азии.

Во время оккупации Крыма гитлеровцами, мы с мамой пережили бесконечные бомбежки, голод, страх и холод. В апреле 1944 года советские войска вступили в Симферополь. Истощенный войной народ взялся за восстановление разрушенного города. Мы с мамой ходили убирать здание Главпочтамта, где она работала до войны. Когда получили письмо от отца, лежавшего в госпитале Кисловодска, нашему счастью не было предела. Он жив! Но радость была не долгой.

В ночь на 18 мая 1944 года нас с мамой разбудил неожиданный стук в дверь. Испуганные, мы сидели молча. За дверью настойчиво повторяли: “Именем закона, откройте!”. Мама вынуждена была открыть. Тут же в комнату вбежали два солдата с ружьями. Они объявили нам: “Немедленно, в течение 15-и минут выйти из квартиры, взять с собой только продукты”. Мама взволнованно спрашивала, в чем дело, вероятно, это ошибка. Она показывала им письма с фронта от отца, но солдаты ее не слушали. Один из них приказал маме снять ручные часы и отдать ему. Мама ответила: “Когда умру, тогда возьмешь”. Она до того расстроилась, что набрала в стакан воды и стала ходить по квартире и пить воду. Солдаты резко ее остановили, подталкивая, требовали скорее выходить на улицу. Мы наскоро оделись, взяли сковороду, чайник, кружку и остаток черной муки в мешочке.

На улице было довольно прохладно. Нас посадили в открытый грузовик, где уже находились наши соотечественники. Солдаты с ружьями велели не разговаривать. Привезли на железнодорожную станцию Сарабуз (ныне Остряково). Нас разместили в товарные вагоны с навесными нарами. Здесь нас было человек пятьдесят. Никто друг друга не знал. Все были, как мы – без ничего. Все имущество выселенного народа осталось в домах, квартирах, откуда их выселили: земля, скот, мебель, инвентарь...

Ехали мы в этом вагоне в бесконечных мытарствах и страданиях. Когда двери вагона захлопнулись, единственное маленькое окошко наверху вагона, было заделано колючей проволокой, не хватало воздуха. Через несколько дней пути из нашего вагона вынесли умерших: старушку и маленького мальчика. Поезд останавливался на маленьких полустанках, чтобы оставить умерших. Дальше вагонов никого не пускали. Воду давали недостаточно, ее не хватало на всех. Сторожевые солдаты обращались с людьми, как со скотом. Люди завшивели. На каждой остановке на запасных путях люди оставляли умерших близких. Хоронить не давали. Кругом стоял вопль, плач и причитания. Люди молились богу о спасении. Неуклонно слышался приказ: “По вагонам!”. Люди бежали к вагонам. Некоторые дети не успевали сесть, отставали от поезда, теряли родителей. Старичок в нашем вагоне вскоре вырезал ножом в углу вагона дыру, которую отгородили тряпкой, чтобы мы могли опорожняться в движущемся поезде. Есть не давали. Голод утоляли тем, что успели взять. На остановках на камнях разжигали костры из колючек и на сковородах пекли жидкие блины на воде и варили зерно, взятое из покинутых домов. Раздавался приказ собираться и люди, обжигаясь, хватали горячие сковороды с костров и бежали к вагонам продолжать путь. Нам, несчастным, давали по две обросшие солью сухие рыбки. Мы их глотали и еще больше хотели пить. Наконец, на 23-й день пути, наш поезд остановился. Нас, оставшихся в живых, вывели из вагонов, посадили на грузовики. Одних оставили на местном кирпичном заводе, других отвезли в отдаленный совхоз и хлопковые колхозы. Это был Узбекистан.

Отец нас разыскал и собрал всех родных вместе в садсовхозе №10, в отделении №5 Янгиюльского района Ташкентской области. Поселились в разваленном бараке без дверей и стекол. Мы все, в том числе демобилизованный отец, стали спецпереселенцами. Бабушка Фадиме, которой было за 80 лет, вскоре заболела и умерла. Также умерла от голода в 64 года бабушка по матери Фадиме. Умер муж тети Урие – Джеппар в 50 лет от голода, умерла в 17 лет моя двоюродная сестра Урие.

Жилья всем не хватало. Людей заселяли в скотских помещениях, землянках. Непосильный труд, голод, не пригодная для питья вода, а вскоре и болезни косили людей на чужбине. Не было никакой медицинской помощи, никакой санитарии. Свирепствовала малярия и дизентерия. Люди умирали семьями, особенно старики и дети. На однолошадной телеге мой отец с пожилым узбеком возили умерших и закапывали в общих могилах. В то время, когда защитники народа воевали с фашистами, их детей и матерей уже не было в Крыму. Их подвергли геноциду, вывозя на уничтожение.

На чужбине на нас смотрели как на изгоев, на бесплатную рабочую силу. Хлеб работающему давали мало, чтобы не упал от голоду, а иждивенцу еще меньше. Хлеб этот неизвестно из чего выпекали. Люди собирали съедобную траву, варили со жмыхом и кушали. Все взрослое население через определенное время обязано было посещать спецкомендатуру и подписываться за себя и за детей, свидетельствуя о том, что все находятся на месте. Из района никто не имел права выезжать.

Я стала учиться в русской школе города Янгиюля, в школу я ходила за пять километров пешком. После учебы и в выходные дни я, как подросток, выходила на садовые работы совхоза. Получив среднее образование, поступила учиться в школу киноактеров в Ташкент. Выдержала большой конкурс. Меня считали талантливой. Я подала заявление в областную комендатуру Ташкентской области с просьбой разрешить мне учиться в Ташкенте. Но мне отказали, ссылаясь на то, что я спецпереселенка.

Мои юные годы прошли на чужбине в бесправном положении. Недоедание и малярия, которая трясла меня и маму каждый день, были ужасны, но видимо, не суждено было нам умереть. Отцу уже было 43, а маме 32, я у них была одна и вскоре, в 1947 г. родилась сестра Гульнар, а в 1949 г. сестра Гульзар. В то время наша семья была переведена в 1-ое отделение этого же совхоза. Здесь в 19 лет я вышла замуж и родила двух детей, сына Нури в 1952 г. и дочь Нурие в 1954 г. Сын от тяжелой жизни еще ребенком заболел ревматическим полиартритом и в 16-летнем возрасте умер. Дочь Нурие вышла замуж за Велишаева Рустема. Сейчас у нас трое внуков и четыре правнуков.

В Крым мы возвратились в мае 1988 года. Слава Аллаху, мы вернулись к себе на родину – Крым, но еще многого надо бороться, чтобы восстановилась справедливость здесь, на Родине.

Мой адрес: город Симферополь, улица Марш. Жукова, а/я 1708.

0

4

Джалилова (Баталова) Невхизе, родилась 5 января 1931 года с дер. Узунлар Маяк-Салынского района Крымской АССР.

В своей книге “Депортация” известный исследователь, доктор исторических наук Валерий Возгрин так написал о моих воспоминаниях: “Воспоминания Н. Баталовой из Узунлара лучше иных документов передают реальность близкой смерти: ее отец вышел из дому с ведром в руке; “потом узнала, отец хотел накрыть им голову, чтобы не слышать и не видеть смерть детей”. Возможно, кое-кто склонен приписать этот ужас естественной мнительности высылаемых (среди которых, напомним, практически не имелось мужчин зрелого возраста), всеобщему паническому настроению, охватившему народ в то роковое утро. Мы убеждены в противном, поскольку, убедительный повод к уверенности в скорой и неизбежной казни давали сами каратели с красными звездами на пилотках. Тем более, что расстрелами не угрожали, как это было, например, в Узунларе, но их и инсценировали”.

На мой взгляд, красноречивее уважаемого доктора В. Возгрина не напишешь о том действительно страшном утре 18 мая 1944 года.

Сама же я не до конца осознавала весь ужас, видела лишь солдата с ружьем у своей кровати. Ничего не говоря, угрожая оружием, солдаты вывели всю нашу семью (кроме меня, у родителей были еще четыре старших сына), не разрешая ничего взять из дому. Помню, у мамы на руках был лишь небольшой сверток. Нас повели на окраину села, все время подгоняя автоматами.

Вагоны скотские, ужасные, нас загрузили как скотину, целыми семьями. Все сидели в куче. Ни каких элементарных условий – туалета, воды, естественно, не было.

Что касается еды, помню, как в жестяных ведрах приносили что-то жидкое – наподобие супа, какого-то красного цвета, хлеб был как тесто, причем черный. Никакого медобслуживания, разумеется, не было, во всяком случае, людей в белых халатах не помню.

Много не сохранилось в детской памяти, знаю лишь со слов родителей, что доехали до Узбекистана 4 июня. С поезда нас пересадили на грузовые машины и привезли в рудник Лянгар Хатырчинского района Самаркандской области. Строго запрещалось куда-то выезжать из мест поселения, и хотя я была ребенком, регулярно со взрослыми ходила отмечаться в спецкомендатуру.

С 4 июня по 2 декабря 1944 г. жили в сырых и холодных бараках, с коптилками. На работу в рудник (там добывали вольфрам) принимали с 14 лет. Мои 2 старших брата прибавили себе годы, чтобы их взяли на работу на шахту. Отец мой, Батал агъа, потерял свое здоровье на черной работе в шахтах, и очень долго болел.

В школе обучались на русском языке, ехать учиться дальше нам разрешили только после 1956 года, когда отменили комендантский надзор.

Сейчас проживаю в селе Софиевка, пгт. Гвардейский Симферопольского района, по улице Арзы, дом 51.

   
Джелилова (Абселямова) Халиса, родилась в 1929 году в дер. Отаркой Куйбышеского района Крымской АССР.

Отец – Абселям Абселямов 1900 г.р., мать – Алиме Абдураман-къызы, родилась в 1907 г., бабушка – Айше Абдураманова, 1868 г.р., брат Ниязер – 1931 г.р. За 20 дней до депортации отца забрали в трудармию.

18 мая 1944 г. в 6 часов утра в дом вошли вооруженные солдаты и, ничего не объяснив, приказали освободить дом. Взять с собой ничего не разрешили. Всех односельчан собрали на поле, там мы просидели весь день. Вокруг стояла охрана. Мы хотели пить, есть. Солдат с оружием водил детей за водой, взрослым не разрешали. Я пошла за водой и сбежала домой, чтобы взять поесть и что-нибудь из посуды. В доме были солдаты. Многих вещей в доме уже не было.

Вечером на машинах повезли на станцию Сюрень. Там нас продержали до утра. В эту ночь умерла одна девушка 18 лет, тут же на этом месте ее и похоронили. Охраняли нас вооруженные солдаты. Никто толком ничего не понимал, одни говорили, что нас всех расстреляют, другие – что нас всех вселяют.

Подогнали состав – скотские вагоны. В нашем вагоне было 42 человека. Условия нечеловеческие, адские. В туалет ходили на остановках под вагоны, воду просили у машиниста. На одной из остановок одну женщину – Азизе Абдурефиеву –переехал поезд и перерезал ее пополам. Родственникам не дали ее похоронить. Нас кормили какой-то баландой, в основном питались тем, что находили во время остановок, ели сырую картошку. Медицинского обслуживания не было. В дороге все завшивели. Если были умершие в вагоне, на станциях их выгружали, хоронить не давали.

В пути были 20 дней. Привезли нас в гор. Чирчик Узбекской ССР. Выезжать из города не позволял комендантский режим, каждый месяц отмечались у коменданта. Поселили в бараках, в одной комнате жили несколько семей.

Всех отправили работать на стройку. Мне было 14 лет, когда я начала работать наравне со взрослыми. Работать было очень тяжело, не детский это был труд, но нужно было выживать.

Много унижений и оскорблений пришлось пережить. В школу мы с братом не пошли, так как обучение было на русском языке.

В 75 лет вернулась на Родину.

Сейчас проживаю с дочкой в общежитии по адресу: гор. Симферополь, улица Зенитная 72, комн. 305.

   
Зейтулаева (Усеинова) Эдие, 1939 года рождения. Родилась и до депортации проживала в гор. Симферополе по улице Артиллерийская 71.

Отец – Усеин Мемедуллаев, мать – Аджимелек, братья: Исмаил Суин, Рустем, сестры: Усние, Тензиле и Ремзие.

16 мая 1944 г. к нам зашли две женщины делать перепись семьи. Расспрашивали где находятся мужчины и кто есть дома. А на рассвете 18 мая к нам зашли вооруженные солдаты, дали 15 минут на сборы. Потом вывели на улицу и закрыли двери дома. Но сразу нас не увезли, заставили сидеть в кузове грузовика до утра. У мамы грудной ребенок, отец болен. Он сильно плакал, думал, что нас везут на расстрел. Хорошо, что мама успела взять стеганое одеяло и укрыла им папу и братика.

Было светло, когда нас привезли на вокзал. Повсюду кричали и плакали люди. Эшелон отходил, а мама искала в вагоне родных. Ее сестра с семьей и папины родные ехали в том же вагоне. Они попали в Узбекистан, где погибли, не пережив лета.

Перед отъездом солдаты предупредили, чтобы не брали ничего тяжелого и разрешили взять только небольшой узелок. Все время пути – от родного дома до места высылки нас сопровождали вооруженные солдаты. Нас загрузили в скотские вагоны. Воды и туалета не было. Воду набирали на станциях. В дороге не кормили, только помню один раз дали сухой паек: кусочек сала. Папа поменял его на табак. Никакого медицинского обслуживания в дороге не было. Когда кто-то в вагоне умирал, его оставляли на дороге.

В дороге были больше месяца. Привезли нас на Урал, в Свердловскую область, район Тавда, село Парча. Поселили на заброшенной грязной конюшне. Мы всей семьей спали на одеяле, которое мама прихватила с собой. Работы в этом поселке не было и нас повезли дальше, туда, где жили каторжники. Поселок назывался Мурзилка. Все взрослые работали на лесоповале. Однажды отец возвращался с работы, упал и поранил печень. 16 января 1945 г. он умер. Незадолго до смерти очень просил чебуреки. Мама достала жменьку муки и сделала две картофельные чебуреки, но съесть их он уже не мог. Могилу отцу копали целую неделю: разжигали костры, чтобы растопить лед и промерзшую землю.

В гор. Новая Ляля жил мамин брат. Он дал нам вызов, и нам разрешили туда переехать. Там мы пошли в школу. Обучение велось на русском языке. Учиться в техникуме или институте разрешали не всем, только по разрешению коменданта.

Местные жители первое время нас остерегались, оказалось, что им перед нашим приездом сказали, что везут людей с одним глазом на лбу, которые едят детей. Наши соседи, раскулаченные украинцы с Донбасса, помогали, чем могли, жалели нас, давали молока и яиц. Работать на лесоповале было очень тяжело. Не знаю, как мне удалось выжить. Иногда приходилось работать в 50 градусные морозы. Ходили в лаптях, чтобы немного согреться, на них наматывали тряпки. Весь день, с утра до ночи, проводили в снегу. Одна наша знакомая Алиме, угодила под падающее дерево и ударилась головой. Медпомощи не было, она заболела и сошла с ума.

В гор. Новая Ляля мама и сестра работали на бумажном комбинате. Мама работала уборщицей в инструментальном цехе, сестра Усние – на разгрузке вагонов с лесом. Сестра Тензиле, хотя и была маленькая и худенькая, работая в швейном цеху, сдавала двойную норму и занимала первое место в цехе. Но вскоре ее послали на стройку, потому что татарам не разрешали работать в закрытых цехах. На стройке сестра упала с вышки и долго лежала в больнице. Но мир не без добрых людей. Мастер цеха добился, чтобы сестру вернули на прежнюю работу. После болезни сестра вернулась в швейный цех. Сестра Ремзие работала на улице – рубила дрова. Ей только исполнилось 16 лет. Я училась в школе. Так и жили, вернее выживали.

С Узбекистана несколько раз приходили вызовы от папиной сестры, но комендант Каценко разрешение не давал. Он очень золото любил, а его у нас не было, вот он и не шел на уступки. Помню, как заболела старшая сестра и ей срочно надо было ехать в гор. Серов к окулисту. Но комендант не дал разрешение. Сестра все же поехала, а когда возвращалась обратно, ее на станции уже поджидали милиционеры. Посадили не несколько суток, потом отпустили.

В 1954 г. я окончила 7 классов и подала заявление в медучилище, но для этого надо было разрешение коменданта. После смерти Сталина, нам, детям военных, можно было свободно перемещаться. Мы уехали в Узбекистан, а остальные еще до 1956 г. были на учете в комендатуре.

Ныне проживаю в пгт. Новоалексеевка, Генического района Херсонской области,
по переулку 40 лет Октября, 23.

 
Зекирьяев Абдулла, родился в 1936 году в дер. Татарский Ишунь, Акчора-Вакуфского с/совета Старокрымского района Крымской АССР.

Наша семья состояла из трех человек: мамы Эмине (1912 г.р.), меня и брата Абдулваита (1935 г.р.). Кроме этого на момент депортации с нами жили бабушка (1884 р.г.), дядя Абдулфетта Мамедиев (1925 г.р.) и тетя Асине Мамедиева (1928 г.р.). Отец – Зекерья Асанов воевал с первых дней войны, контуженный попал в плен к немцам и при попытке побега был расстрелян.

О депортации мы узнали рано утром 18 мая 1944 г. от вооруженных солдат, которые приказали нам собраться в течение 15 минут. Среди них был один узбек и он сообщил о том, что нас выселяют в Узбекистан. Но мы попали на Урал. Еще он сказал, чтобы взяли самые необходимые вещи. Мы смогли взять только несколько килограмм муки и одежду.

Нас погрузили в машины и повезли в соседнюю деревню Болгарский Ишунь, где около пруда собрали всех жителей – крымских татар. Охраняли нас вооруженные солдаты. Воду пили из пруда, нужду справляли на месте – закрывались вокруг одеялом. Там нас продержали до вечера, потом загрузили в машины и повезли на станцию Ислям-Терек, где всех погрузили в скотские вагоны. Деревня наша была небольшая – одни сражались на фронте, других перед высылкой забрали в трудармию. Поэтому всех односельчан погрузили в один вагон (нас было не более 80 человек).

В пути были около 20 дней. Поезд часто останавливался, но двери открывали не всегда. Никакого медицинского обслуживания не было. Не кормили, давали только по 300 грамм хлеба на человека в день. На длительных остановках (обычно за городом) люди готовили баланду из наспех прихваченных из дома муки и крупы. Доварить успевали не всегда, раздавалась команда: “По вагонам”, все хватали котелки и бежали по своим вагонам. Естественную надобность справляли в ведро, закрывшись одеялом. В дороге все завшивели.

Привезли нас на станцию Нея Костромской области. Посадили в машины и привезли на так называемую “летнюю базу”. От постоянного недоедания люди начали опухать и умирать. В течение месяца умерли двое. После нас перевезли в местечко Глушица Пелеговского с/совета Юрьевецкого района. Недалеко от поселка протекала речка Шомахта, которая была богата рыбой. Выживать стало легче. Мы ловили рыбу, на зиму заготавливали картофель в соседних деревнях. За 10 собранных ведер давали 1 ведро в качестве натуроплаты. Взрослые работали на лесосплаве, зимой на лесозаготовке. Работали и мы, дети, на сезонных работах на сплавном участке. Нас ставили на поворотах речки, чтобы не образовались заторы, отталкивали деревья баграми. За это мы получали 500 грамм хлеба и сухой паек. Нам можно сказать “повезло”. А вот семьи Исмаил агъа и Мемедля агъа попали в пос. Первомайск. Остались там навсегда и сам Мемедля агъа и его сын Ибадулла, дочь Ревиде и их мать. Сумедля Мемедляев (отец бывшего депутата Верховного Совета КрАССР Мемедляева Сервера) и его сестра Решиде нашли нас в Глушице. Они были истощены до предела. Семья Исмаил агъа потеряла троих: ого самого, жену Эмине и дочь Земине. К нам вернулись сыновья Аблямит и Меджит, вернее все, что осталось от них – кожа и кости.

Спасла нас сплоченность и взаимопомощь. Закончилась война, начали возвращаться солдаты. Вот тут-то местные жители и удивлялись: накануне нашего прибытия им объявили, что едут очень опасные бандиты, изменники и т.д., а тут они увидели, что почти в каждой семье имеются фронтовики с орденами, медалями и званиями – от сержанта до полковника.

Стали привыкать друг к другу, работали в одной бригаде, дети начали учиться, правда только в 1946 г. В одном помещении учились три класса, за одной партой сидит первоклассник, за другой – второклассник, за третьей – третьеклассник. Классы организовывались так: знаешь буквы и цифры – второклассник, умеешь читать – третьеклассник. Вскоре к нам приехал мамин брат Абдувели и добился разрешения на выезд в Узбекистан, в колхоз им. Кагановича Пахтакорского района Самаркандской области.

Работали на хлопковых полях, за работу не платили, давали иногда немножко зерна. Зимой все семьей вязали носки, меняли на чашку жугары (сорт сорго). Работали почти круглые сутки: днем собирали коробочки (бутон) хлопка, а до 1-2 часа ночи чистили – извлекали из коробочки вату.

Зимой пошли в школу, взяли нас с братом в 5-й класс. Вскоре стали отличниками. Учились на узбекском языке. Брат с отличием окончил Самаркандский зооветеринарный техникум, затем продолжил учебу в Омском сельхозинституте. После учебы долгие годы работал в Киргизии, считался главным специалистом в Карасуйском районе. Я же, окончив 10 классов, поступил в Ташкентский ирригационный институт. Имею 25 лет преподавательского стажа. Чтобы добраться до места учебы, обязательно нужно было разрешение в спецкомендатуре, а на месте учебы – явиться на подпись. Неявка каралась строго – 10-15 лет тюрьмы или высылки.

Мама работала дояркой в совхозе “Зеравшан”, была награждена правительственной наградой.

В Крым вернулись в 1996 году с женой Февзие Ягъяевой и двумя сыновьями. Старший Ремзи работает на радиостанции “Мейдан”, младший живет и работает в Москве.

Проживаю по адресу: гор. Алушта, улица Хмельницкая 11/20.

 
ИБРАГИМОВА Седика, родилась 5 марта 1932 года в дер. Черкес-Кермен Балаклавского района. Во время ВОВ мама умерла от тифа, отец взорвался на мине. Мы, трое детей остались сиротами. Меня удочерила семья, которая жила в гор. Бахчисарае. Приемного отца забрали в трудармию. Мама в тот день понесла отцу передачу, я осталась дома одна. Ночью в 4 часа кто-то постучался в дверь. Я открыла, стоят 4 вооруженных солдата и говорят, чтобы взяла продуктов на три дня. Я тогда очень плохо понимала русский язык, увидев это, один из солдат достал из-под стола банку масла и булку хлеба, завернул их в тряпку, всунул мне в руки и в ночной рубашке вытолкнул во двор. Вместе с соседями погнали на станцию. Дальше ничего не помню. Очнулась в вагоне, голодная, замерзла. Сколько времени были в пути не помню.

Привезли нас на станцию Бекабад Узбекской ССР. Разгрузили возле сельского совета. Все разошлись по домам, я осталась одна. Переночевала возле конторы. Утром в контору пришел местный житель, увидел меня одну: голодную, грязную, худую, пожалел и взял к себе. Я прожила у них 2 месяца. В этот кишлак приехал дядя, который искал свою семью и увидел меня. Он забрал меня к приемной маме в гор. Алмалык Ташкентской области. Через полгода мама умерла от голода. Опять я осталась одна… Ходила по домам, искала работу, чтобы накормили, дали кусок хлеба. Председатель совхоза взял меня к себе нянькой, потом работала на фабрике.

Все крымские татары ходили на подпись в комендатуру, а меня, почему-то никто не звал и не искал. Тогда я сама пошла и записалась. Но так как не знала ни свою фамилию, ни даты рождения, комендант сам написал мои данные.

Живу по адресу: Алуштинский район, с. Рыбачье, ул. Северная, 20.

   

Ибрагимов Сеитмемет, родился 7 февраля 1932 года в дер. Къоз Судакского района.

Семья наша была большая и дружная: отец – Сеитибраимов Сеитджелиль (1895-1952), мать – Халилова Зейнеп (1899-1957), братья Сеитмамут (1919-1980), Сеитибрам (1924), сестра Эминешерфе (1927-1982), брат Сеитасан (1931-1996), я, сестренки Нурие (1936-1944) и Сафие (1942-1981). Брат Сеитмамут в 1938 году был призван в армию, три года проучился в военном училище, потом началась война, он воевал на фронте. Другой брат Сеитибрам также ушел на фронт с первых дней войны.

18 мая 1944 года в 4 часа утра в дом ворвались трое вооруженных солдат и приказали в течение 25 минут собраться и выйти из дома. Разрешили взять 40 килограмм груза на каждого человека. Мать и отец больные, старшие братья на фронте, мы еще дети, как собраться? Взяли кое-что с собой. Отец говорил солдатам, что на фронте воюют два его старших сына, но ему ответили: “Приедете, там разберутся”.

Собрали всех жителей деревни на кондворе (“Атлар араны”). Простояли там до обеда. Нас никуда не выпускали, оградив вооруженными солдатами. После полудня начали подъезжать машины. Нас закидывали в машины, под ноги бросали вещи, всё смешалось. Один из солдат поднялся в кузов и начал вышвыривать вещи на землю. Отец с трудом поднимал узелки и чемоданы, солдат снова опрокинул их на землю. Маму, больную, вышвырнули в кузов. Так мы ничего и не смогли взять, взяли только одно старое одеяло и два старых пальто – на 7 человек. Корова, телка, 11 барашек, 8 коз, полный дом вещей – всё оставили им – новым хозяевам нашей Родины.

Повезли нас через деревню Таракъташ, там уже никого не осталось. Таракташцев собрали возле кладбища, там были кучи вещей, продуктов, зерна, ячменя, кукурузы. Скотина ходила без присмотра. Такое чувство, как после бомбежки…

К вечеру привезли на станцию Феодосия. Когда начали загружать в вагон, было уже темно, ничего не видно, дождь льет. У одних мешки порвались, у других узелки развязались – ничего не разберешь. Так нас загрузили и закрыли дверь. Внутри были двухъярусные полки. Шум, крики, плачь, дети потеряли родителей, кромешный ад. У меня случайно в кармане оказался кусочек свечки, зажгли, хоть что-то разглядели, нашли своих. Запомнил, что в вагоне было 41 человек.

Рано утром следующего дня проехали Сиваш, все горько плакали, понимая, что увозят с родной земли.

Туалета, воды в вагоне не было. Медобслуживания никакого, даже не спрашивали состояние больных, мы все завшивели. В нашем вагоне умерших в пути не было. В пути несколько раз давали очень соленую, горькую баланду.

В Донбассе состав стоял почти целый день и, внезапно, без предупреждения, тронулся. Многие, в том числе и брат Сеитасан, отстали от нашего эшелона (он пошел искать воду и не успел заскочить в вагон). Мама от горя чуть с ума не сошла. Брат нас разыскал в Узбекистане через 7 месяцев, весь в лохмотьях и с больными ногами.

Через 18 суток нас привезли на станцию Каттакурган Самаркандской области. Выгрузили в парк, повели всех в баню на санобработку. Там еще вдобавок от дезинфекции сгорели вещи многих людей. После этого погрузили в машины и повезли в колхоз Катамин Карадарьинского района. Выгрузили возле колхозного сарая, было нас где-то 700-800 человек. На 2-х колесных арбах приехали реисы (председатели) из близлежащих колхозов – покупатели рабсилы. Так в очередной раз разъединили родных и близких.

Когда мы приехали, в кишлаке никого не было, все попрятались. Местных жителей перед нашим приездом предупредили, что едут дикие, одноглазые люди, продавшие свою родину. Поэтому встретили нас враждебно, только потом отношение к нам изменилось.

Разместили нас в грязные, без окон и дверей, кибитки. В одну комнату – по 2-3 семьи. На следующий же день пришел бригадир, дал неподъемные кетмени и погнал на прополку хлопка.

С нашей семьи на работу пошли отец, сестра и я. Мама с младшими осталась дома. Раз в неделю из райцентра привозили паек – чуть больше одного килограмма муки на одного человека за неделю работы. Работали без выходных по 19 часов в сутки. Проработал так 9 лет, работали как рабы, да мы и были ими на чужой земле. Если один день не вышел на работу или опоздал – приезжал участковый из района, реис, бригадир на коне, выгоняли вперед и избивали плеткой всю дорогу до работы.

Раз в месяц ходили в контору к коменданту отмечаться. И то, после работы, стояли в очереди до 1-2 ночи. Комендантом у нас был Аминов – жестокий и бессердечный человек. Две его родные сестры были медработниками, на их совести много загубленных жизней. Они делали уколы, и за одну ночь здоровые люди умирали.

В нашей семье первой заболела, не выдержав 40-45 градусной жары, и умерла сестренка Нурие. Отец работал зимой на конюшне, простудился и умер в 1952 г. В первые же дни после приезда мы все переболели дизентерией, пили грязную воду прямо из арыков, на дне пиалы оставался слой грязи.

Брат Сеитмамут воевал в особом отделе. При боях на Курской дуге был в разведке и попал под минометный обстрел. Раненым попал в госпиталь, где ему ампутировали ногу. Службу продолжил в Военном трибунале. В 1954 г. демобилизовался и сразу приехал в свою родную деревню Къоз. Местные русские рассказали куда попали в депортацию жители села. Так он нас и нашел. До этого искал по фамилии Сеитибраимовы, но наши фамилии исказили, написали Ибрагимовы.

Учились мы в узбекской школе. В 1945 г. нашей семье должны были дать 900 рублей ссуды. Но вместо денег дали козленка, который вскоре сдох. Эту ссуду выплачивали всей семьей вплоть до 1954 года, так и не выплатили до конца, долг мне списали.

В 1974 г. вместе с женой Урие и 6 детьми вернулся на Родину. Купил дом в селе Батальное Ленинского района. Местные власти, узнав, что мы поселились здесь, приняли меры к нашему выселению. И только благодаря брату Сеитмамуту, занимавшему в то время в гор. Горьком ответственный пост, нас оставили. Но еще долгое время не прописывали.

Мой адрес: Ленинский район, село Батальное, улица Школьная, 56.

   
Идрисов Эскендер, родился 1 мая 1930 года в дер. Байгельды.

Мои университеты
Было около пяти утра 18 мая 1944 года. В дверь дома Идрисовых в селе Ханышкой постучали солдаты. На сборы времени не дали. Во дворе стояла машина, в которой находились старики, женщины и дети. Люди испуганно жались друг к другу. Никто ничего толком не понимал. Многие решили: ожидается бомбежка, их спасают. Но вскоре им прочли постановление о выселении. “И тогда, – вспоминает Эскендер Идрисов, – моя мама Мерьем запела. Голос у нее был сильный, чистый, а песня грустная. У татар, между прочим, все песни жалостливые, скорбящие. Как и судьба самого народа. А мама ведь хотела подбодрить людей”.

Восемнадцать голодных суток в черном, душном товарняке стали вторыми жизненными университетами Эскендера. Если первыми считать гитлеровскую расправу над жителями Евпатории после неудачного советского десанта, из-за которой отец ночью повел семью через лиман. Думали, в селе безопаснее, но страшная беда пришла оттуда, откуда ее никто не ждал. И вот их везут, как скот...

Иногда Эскендеру чисто по-человечески хочется, чтобы вечная боль оставила его сердце, ушла. Но цепкая память хранит все до мельчайших подробностей: вынужденные остановки в казавшейся бескрайней степи, чтобы у полотна сбросить умерших; опрокинутое безжалостным сапогом варево с чудом раздобытой вездесущей ребятней на глухом полустанке буржуйки; дрожащие руки матери, пытающейся лаской отвлечь четырехлетнего братишку от мыслей о еде, саднящая сердце боль, разъедающая глаза слепнущего отца.

Через 18 суток уцелевших прямо из поезда на станции Милютинская погрузили в машины и ночью привезли в горы. Кругом одни камни. Ни деревца, ни избушки. Они сами выдолбили что-то наподобие окопов. Со временем каждой семье выдали по пять горбылей. Так появились крыши. А зима выдалась необычайно суровой для тех мест. Узбеки сердились: это вы с собой привезли. А что на местных обижаться? Им внушали, что татары – нелюди, крадут детей, бог знает, чем питаются, у некоторых – хвосты. Это потом многие узбеки стали их друзьями. А сначала было, что и били смертным боем подростков, насиловали девчат...

Так вот, ночью привезли, а утром солдаты повели на работу – дробить камни. Брат шепчет: “Беги, Эскендер, мал еще, загнешься! Беги!”

А куда бежать? Кругом горы. Отбежал километра на два. Видит – глубокий котлован, а внизу копошатся женщины. Подошел мужчина-калека. Спрашивает. А как понять, если только свой язык знаешь? Тут женщины разом заговорили: “Раис, раис”. Подумал: “Рис!” А он очень хотел есть. Теперь, решил, не пропаду. У них, видно, внизу склады с рисом. Но тут подошел еще более покалеченный мужчина. Оказалось, что это о нем говорили, по-узбекски “раис” – председатель. “Татарчонок? – изумился начальник. – А я у вас до войны отдыхал в Евпатории. Хочешь работать? Возьмем. Да ты не бойся”.

Эскендеру доверили ишака. Он грузил на него мешки с щебнем, песком, который промывали в желобах женщины, добывая вольфрам. 18 раз за смену нужно было опуститься вниз и подняться наверх. И все босиком. Обувь была роскошью.

– Через полтора месяца, – вспоминает Эскендер, – мне выдали бумажку с цифрами. Это, сказали, все, что ты заработал. Я посмотрел на нее и заплакал. “Вон домик, ты иди туда”, – подтолкнули сердобольные женщины.

– А, крымчонок! – приветливо встретил русоволосый мужчина. – Выбирай, что хочешь.

– Хлеба! – сказал я.

Он дал буханку, которая весила около пяти килограммов.

– Еще что?

– Хлеба!

Так я получил четыре буханки. “Знаешь, что, – сказал русоволосый, – иди домой и приведи с собой старших”.

До дому было километра полтора, но я с трудом донес хлеб. Мама заплакала: неужели украл? А когда поняла, что это мой заработок, заплакала еще больше. Так я в 14 лет стал кормильцем семьи.

В марте 45-го года я первым в семье заболел кровавой дизентерией. Ни лекарств, ни денег. Спасли врачи местной больницы. В больнице во сне я увидел маму. Проснувшись, решил, несмотря на уговоры врача, идти домой. Это было 29 марта. Оказалось, что мама и младший братишка тяжело болели. В доме ни крошки. Я побежал в свою артель к новому председателю Петру Спиридоновичу Лобанову. Стою, глотаю слезы и не знаю, как сказать. Просить взаймы? Ведь болел – не заработал. Но председатель все понял. Обнял за плечи: “Пойдем, сынок!” Привел к себе домой, насыпал килограммов пять кукурузы. Вроде бы невелик вес, я еле донес. Кукуруза спасла жизнь, но не всем. 2 апреля умерла мама, а еще через два дня – младший братишка. На помощь звать было некого. Были случаи, от дизентерии умирали семьями. Мы с братом сами выкопали могилу среди камней.

Но жизнь продолжалась. Я быстро понял, что погонщик осла – это не специальность, и стал просить научить меня стоящему делу. Оно нашлось. Я стал мастером буровых работ. Со стороны, наверное, это выглядело смешно. Чтобы дотянуться до рычага, приходилось подставлять ящик. Комиссия пришла: “Это что у вас за пацан?” “Не пацан, – отвечает начальник разведки, – а лучший мастер буровых работ”. А я действительно хорошо определял на слух категорию породы.

Постепенно мы становились на ноги. Вечерами я учился. Да так втянулся, что сначала школу окончил, а затем техникум, институт! И мы, братья Идрисовы – старший, средний и я, стали ведущими специалистами на шахте, уважаемыми людьми в своих трудовых коллективах. К тому времени в нашем поселке, что вырос на камнях, построили горно-обогатительную фабрику, электростанцию, рудник, строительное управление...

У меня было много друзей – Витя Фомин, Борис Маслов, Николай Солопов… Они даже наш язык выучили.

А в Мелитополе меня ждала судьба. Получаю письмо такого содержания: “Мы Идрисовы. А вы?” И ни слова больше. Ну и шутки, думаю, у девчат пошли. И письмо порвал. Но через, месяц приходит второе, в котором дочь двоюродного брата из Мелитополя просит уточнить, действительно ли мы ее родственники. Прихожу как-то со смены, а мои: “Тише, гости спят”. Выходят заспанные моя племянница и ее тетя со стороны матери – Вера. Так я познакомился со своей будущей женой. Мы еще долго переписывались. Она, звала меня в Мелитополь (тут похоронен ее отец), а я в Узбекистан (здесь могилы моих родных). Но конец нашему затянувшемуся диалогу положил мой отец. Он сказал: “Езжай к ней”. А слово отца в татарской семье закон.

Сейчас в Мелитополе живут старший брат, сестра. Второй брат – под Симферополем. По возможности собираемся вместе. И тогда вспоминаем. В Узбекистане прошла наша молодость. Там мы тяжким трудом в муках обрели себя вопреки всему, и нашли друзей. А издевательства – разве только мы прошли через них?

Нет, я не приемлю слов: русское небо, украинское гостеприимство. Как бы ни хотели разделить нас политики, но небо у нас одно, а гостеприимство не только украинская черта. В этом меня убедила жизнь, мои университеты. А боль, она навсегда останется со мной. Но я стараюсь ее никому не показывать, потому что это негоже мужчинам. Так учил отец. А он был мудрым человеком.

(К сожалению, уже год как не стало Эскендер агъа Идрисова. Алла рахмет эйлесин). Н. Чипигина, М. Идрисова (из газеты “Мелитопольские Ведомости” от 17 мая 1997 г.)

   
ИЗМАИЛОВ Сеитмамут, родился в 1934 году в дер. Токлук Судакского района. Отец – Сеитсмаил Ганиев 1886 г.р., мать – Айше Сеитсмаилова 1888 г.р., брат Барий 1913 г.р.

18 мая 1944 года в 12 часов ночи в дверь сильно постучали. Когда открыли, вошли двое вооруженных солдат и начали кричать: “Давайте быстрее собирайтесь, 15 минут на сборы. Вас выселяют за пределы Крыма”. Что соберешь за такой промежуток времени? Мы успели взять немного муки. Все плакали, солдаты же выгнали нас из дома и запечатали дверь. Вместе с соседями посадили на бричку и отвезли на место сбора – сельское кладбище. Тут собрали всех жителей – крымских татар и окружили военными. Затем погрузили на грузовые машины и в сопровождении двух вооруженных солдат отправили на станцию города Феодосия.

Вагоны были грязные, нас запихали в них и закрыли дверь. В вагоне было около 40 человек, душно, дышать невозможно. Туалета не было, вместо него использовали ведро. В дороге нас не кормили. Медицинского обслуживания не было. Умерших сбрасывали на рельсы.

Не помню, сколько дней были в пути. Привезли нас во 2-е отделение совхоза Дальверзин-1 Бекабадского района Ташкентской области. До 1956 г. выезжать за пределы отделения без разрешения комендатуры не разрешалось. Каждую неделю ходили на подпись к коменданту.

Никакой помощи от представителей власти в местах спецпоселения не видели.

Отец умер от голода. Жили в развалившихся кибитках, землянках. С утра до ночи работали на хлопковом поле.

Учились в школе на узбекском языке. В те годы крымским татарам не разрешали учиться в техникумах и институтах.

Старший брат Барий с первых дней ВОВ ушел воевать на фронт, был ранен, лечился в госпитале. Он не знал, что всех крымских татар выселили из Крыма. Искал нас по всей Ташкентской области. Умер на Родине, в 1997 г.

Мой адрес: Алуштинский район, с. Изобильное, ул. Виноградная, 54.

 
КАДЫРАЛИЕВ Осман, родился 8 марта 1929 года в дер. Тувак Алуштинского района.

Наша семья состояла из отца, матери, сестры и меня.

18 мая 1944 года в 4 часа утра в дом вошли вооруженные солдаты и сказали: “Выходите, возьмите с собой еду на три дня. Потом вернетесь”. Времени на сборы не дали. Мы, сонные, не могли понять, что происходит. Успели только одеться и взять кое-что из продуктов. А какие продукты могут быть в только что освобожденном от фашистов деревне? Под конвоем трех солдат мы пришли на центральную площадь. Там собрали всех жителей – крымских татар и продержали весь день до прихода машин. Загрузили в грузовые машины, сесть мест не было, ехали стоя. Привезли нас на станцию города Симферополя. Подъехали вплотную к вагону и людей перегрузили в них.

Вагоны были набиты людьми. Ни о какой воде или туалете не было и речи. Не помню, чтобы нас в пути кормили. На остановках все люди бежали в поисках воды и туалета. Медицинского обслуживания не было. Умерших выбрасывали из вагона.

В пути были 18 суток. Привезли нас на станцию Массальский Ферганской области Узбекистана. Загнали в огромное помещение, без крыши. Нас всех – женщин, стариков, детей, раздели догола. Обработали нашу одежду, ведь мы все завшивели, пока доехали. После дезинфекции все стали искать свою одежду, как это было унизительно…

Погрузив на арбы, привезли в кишлак, где поселили в одну комнату по несколько семей. На следующий день погнали на работу косить пшеницу. Местные жители вначале нас боялись, затем мы подружились с ними. Ежемесячно ходили на подпись в комендатуру. Передвигаться по району нам запрещалось, даже в соседний кишлак нельзя было ходить. За нарушение режима арестовывали на 15 суток. Ни о каком строительстве не было и речи, люди думали, как прокормиться.

После приезда через неделю умерла мама, в пути она упала и сильно ударилась головой, постоянно жаловалась на головную боль. Ей было всего 35 лет. Отец умер через полгода от голода. Если находил еду, отдавал нам с сестрой, сам ничего не ел.

В школу мы не ходили, думали лишь о том, как заработать на кусок хлеба. Через 3 года поступил в ремесленное училище, по окончании меня забрали работать в Ташкентскую область. И так потихоньку я поднялся на ноги.

Живу по адресу: Алуштинский район, с. Рыбачье, ул. Северная, 20.

   
Кадырова Ленура, родилась 29 июня 1939 года в гор. Бахчисарае. Семья состояла из: отца – Кадыра Джемилева (1907 г.р.), матери – Зибиде Сефершаевой (1914 г.р.), сестры Халиде (1933 г.р.) и меня.

Жили мы по улице Новороссийской 21 (сейчас это ул. Македонского, 45). В начале войны папу призвали в армию, затем из-за недостатка шоферов, начальство отозвали его. Итак, войну мы провели с папой, на иждивении которого была его сестра-вдова с пятью несовершеннолетними детьми. Дом был большой и располагался недалеко от вокзала, поэтому немцы забрали его под контору. Почти всю войну мы провели в окопах и в горах. Пережили оккупацию, выжили и вернулись в родной дом.

18 мая 1944 года папа рано утром пошел косить траву для скотины. Мы еще спали. Проснулись от шума и увидели, как три вооруженных солдата кричат на маму. Ничего не подозревавший отец вернулся охапкой травы. Солдаты направили на него автоматы и крикнули: “Давайте быстрее собирайтесь – вас вывозят”. Мы перепугались, думали, что нас повезут на расстрел. Ничего с собой не взяли. Повели на вокзал, а там уже много людей, никто ничего не понимает. Один из солдат подошел к тете и сказал: “Вас увезут отсюда, убивать не будут. Живешь близко, иди что-нибудь возьми на дорогу”. Папа взял меня, сестру и мы побежали домой. Он взял у соседей тачку, мы загрузили имевшуюся одежду, кастрюлю жира и немного крупы. Когда вернулись на вокзал, там уже в вагоны загоняли плачущих детей, стариков, женщин. Вслед за нами побежала любимая козочка сестры и собачка. Сестра плачет, что не оставит козленочка. Пришлось взять животное и сесть в переполненный вагон. Люди плачут. Старики молятся. Собаки, скотина бегут за хозяевами, кричат. Кромешный ад. Наш вагон закрыли, все сидят на корточках, встать невозможно. Я захотела пить, плачу. Папа, выпросив у кого-то баночку, набрал с лужи водичку, но я ее не могу пить. Отец стал просить солдат, которые нас охраняли, дать ребенку глоток воды. Вдруг с крыши вагона полилась водичка, взрослые посмотрели и поняли, что это была моча: солдаты с крыши мочились прямо на наши головы…

Не помню, сколько дней мы были в дороге. Не хватало воздуха, воды, туалета нет. Папа в дороге зарезал козленка и повесил через окно. На следующей же остановке его уже не было. Люди начали умирать от голода и эпидемии. Трупы выбрасывали на остановках или через окно. Кормили нас раз в сутки какой-то похлебкой, которую невозможно было есть. Когда папа полез в мешок разобрать вещи, то увидел, что он полон “игрушек” (остатки битой посуды, тряпочные куклы и т.п.) – это мы с сестрой взяли в дорогу. Он все выбросил.

Привезли нас в Узбекистан, на станцию Джамбай. Когда открылись двери вагона, мы увидели, что нас встречает толпа вооруженных лопатами, кетменями людей. Это были местные жители, которых предупредили, что едут рогатые людоеды. Но когда начали выходить люди с Коранами в руках, они поняли, что мы единоверцы и не тронули нас. Нас погрузили на грузовики и повезли в колхоз им. Ахунбабаева. На 13 человек дали одну комнату – черная-черная, без окон, дверей, пол земляной, глиняная крыша, посредине “сандал” – печка. Маму в “комнату” затащить не смогли: “Не хочу в могилу живьем”. Так мы всю ночь стояли на улице. Кругом воют шакалы. Утром папа пошел к бригадиру, отдал ему часы с руки и получил взамен двухколесную арбу, но с возвратом. Мы с мамой сели на эту арбу, сестра толкала сзади, папа запрягся. По колено пыль, жара 50 градусов, обуви нет, ноги горят...

Так мы приехали в райцентр. Папа добился места в большом бараке – коровнике. Там жили полсотни семей. Все завшивели. Началась эпидемия тифа, дизентерии, малярии. Каждый день несколько трупов. Хоронить было некому. Могилы слегка засыпали землей, а наутро шакалы сгрызали трупы, и оставались только обглоданные кости. Были случаи, когда из-за одного яблока местные отрубали головы “пришельцам” кетменем.

Шоферов тогда не хватало, и папа устроился на работу в МТС. Жить стало легче. В 1945 г. мы переехали в гор. Самарканд. Сестра не смогла продолжить учебу, а я пошла учиться в русскую школу, не зная по-русски ни слова. Была примерной ученицей. Закончив а 1957 г. среднюю школу, поступила в Самаркандский госуниверситет на иностранное отделение филологического факультета. Училась хорошо и не чувствовала по отношению к себе национальной вражды.

Проживаю по адресу: город Симферополь, переулок Трамвайный, 16.

   
Карабаш Ибраим Мухтар, родился 2сентября 1924 году в дер. Корбек Алуштинского района.

Наша семья состояла из 12 человек: бабушка, дедушка, отец, мать, две сестры с детьми, я, сестренки и братишки.

В начале мая 1944 г. по домам ходили солдаты и проводили перепись людей и имущества. На вопрос для чего, они отвечали, что проводят перепись населения.

В 5 часов утра 18 мая нас разбудил стук в дверь. По спискам проверили все ли дома и приказали, чтобы за 15 минут собрались, взяли еду на 3-4 дня и вещи, которые можно будет унести с собой. Все растерялись. Дети плакали, не хотели вставать, одеваться. Мы не знали, за что хвататься, все валилось из рук. Из вещей ничего не смогли взять. Да и что можно взять за 15 минут, когда у нас на руках шесть маленьких детей, старики? Солдаты вытолкали нас из дома, а один из них ударил меня прикладом. Повели пешком к горке, где находились табачные сараи и окружили. Мы просидели под солнцем весь день. А когда стемнело, подъехали машины. Нас погрузили и отвезли на ж/д вокзал гор. Симферополя. На вокзале погрузили в грязные вагоны (наш был из-под цемента). В нашем вагоне было 68 человек. Не было места, чтобы прилечь. Двери вагонов закрутили проволокой. Каждый вагон охранял вооруженный солдат.

В вагоне духота, вонь, не было ни воды, ни туалета. Люди умирали в пути от голода и болезней. Хоронить их не могли, оставляли на стоянках поезда. Не выдержав таких испытаний, одна женщина сошла с ума. Медицинского обслуживания не было. Всего два раза за всю дорогу давали хлеб, суп взять не могли, так как ни у кого не было ведра.

Вот в таких нечеловеческих условиях на 18 день нас выгрузили на станции Красногвардейская Самаркандской области Узбекской ССР. После выгрузки под охраной отвели в баню. Пока вещи дезинфицировали от вшей, мы стояли голые целый час, переодеться было не во что. Потом распределили по колхозам. Наша семья и еще человек сорок попали в колхоз “Октябрь” Гульбулатского района. От станции нас гнали пешком 16 км. Жара, наступить на землю невозможно, ноги горят, пить нечего.

Нашу семью поселили в какой-то полуразвалившийся сарай. Спали на сене, одеял, ложек, мисок не было. Через два дня нас погнали на поле собирать пшеницу. В обед давали по одной лепешке. Местным жителям власти о нас рассказывали ужасные вещи. Люди в первое время шарахались от нас, как от прокаженных. Воду для питья из колодцев не давали. Воду брали из водоемов, где пили коровы, лошади, собаки. В результате, крымские татары почти поголовно начали болеть дизентерией, малярией, тифом. Умирали чуть ли не семьями. В нашей семье умерли шесть человек. Переезжать с места на место нам не разрешали, каждый день – утром и вечером мы отмечались в комендатуре. И так до 1954 года.

Ни о какой учебе тогда не думали, только через многие годы стали учиться, но клеймо “предатели, изменники” всегда висело над нами. После получения паспортов, нам не разрешалось возвращаться на Родину, в Крым.

Дети обучались на русском или узбекском языках.

Проживаю по адресу: Алуштинский район, село Изобильное (Корбек), улица Горная, 27-а.

   
Караева (Асанова) Эдие, родилась 10 апреля 1942 года в дер. Биюк-Озенбаш Куйбышеского района.

Семья наша была большая и состояла из матери, отца и нас 6 детей – 5 девочек и мальчик (20, 12, 8, 6, 4, 2 лет соответственно). Родное село в годы Великой Отечественной войны было сожжено немцами, поэтому мы перебрались в дер. Акъчокъракъ. Когда пришла освободительная Советская армия, радости не было предела. Все начали переселяться из окопов в дома. Отец остался дома, когда мама пошла за детьми в окоп, я была еще в качалке. В дом постучались солдаты и попросили у отца водки. Спиртного в доме не было и отец вынес им яблок. Разозлившись, что не принесли водки, солдаты застрелили отца и ушли (это видел сосед-парнишка и рассказал как было дело). Когда мама вернулась с детьми, отец лежал на пороге дома мертвый. Во время оккупации, родители помогали партизанам (мама каждый день пекла хлеб и два партизана приходили за ним).

Мама осталась одна с детьми на руках: пять девочек и 8-летний сын. Хотя село наше было сожжено, люди ходили туда обрабатывать землю. И мама со старшей дочкой Назлы и сыном Якубом каждый день ходила за шесть километров в Биюк-Озенбаш работать на участке. Якуб очень уставал и попросился остаться у тети, которая с мужем жила в шалаше (у них не было детей). 17 мая 1944 года мама оставила сына у сестры. А на следующее утро, в 5 часов два солдата с автоматами в руках разбудили нашу семью и объявили о высылке. Приказали срочно собраться, дали на сборы 15 минут. Мама едва успела собрать детей, схватили что было под рукой и покинули дом. Нас на машинах привезли на станцию Сюрень. Здесь, на станции, брат бегал от вагона к вагону, искал семью, но не нашел нас. Сестра Назлы встретила тетю, та сказала, что все равно всех везут в одно место, пусть Якуб будет с ними. Но эшелоны разъехались по разным направлениям. Тетя попала в Костромскую область, а наша семья – в Марийскую АССР. Долгие десять лет мы не видели друг друга.

Наш вагон был переполнен людьми. Мы, дети, спали на верхних нарах. Туалета не было. Старшие справляли нужду на остановках, а нас, детей, держали в окошечко. Воды не было, на остановках, кто помоложе бегал за водой (если имелась какая-нибудь посуда). Несколько дней ничего не давали есть, каждый делился чем было. Потом один раз в сутки выдавали похлебку.

Медицинского обслуживания не было и в помине. Умерших оставляли на дороге, похоронить по-человечески не было возможности.

В пути мы пробыли 22 дня. Наш состав прибыл на станцию гор. Чебоксары. Там всех высадили и повели на пристань. Шли пешком. Мама меня несла на руках, остальные сестры – 4 годика, 6 , 12 и 20 лет от усталости едва шли и плакали. Мама все боялась растерять детей и все время умоляла, чтобы не отставали. На пристани нас загрузили на баржу и по реке Волге переправили на другой берег. Там опять загрузили в вагоны, в которых возили лес. На каждом участке поезд останавливался, чтобы высадить в нужном количестве рабочую силу. Наша семья состояла из детей, поэтому нас никто не хотел брать. Так мы доехали до конечного пункта назначения. Эта была таежная глушь, где не жили люди. Нас, несколько семей высадили в большой пустой барак. На седьмой день приехало начальство выбрать рабочих и мы остались одни. Тогда наши соотечественники (мама всю жизнь вспоминала с благодарностью семью Мемет-ага Чаган) стали просить за нас, потому что остаться в этой глуши – неминуемая гибель для нас. Кое-как уговорили и нас со всеми привезли на участок “Орехово-Яр”. Там поселили в большую пустую комнату в бараке. Мама и старшая сестра на следующий же день пошли работать. Работали на лесозаготовке. Рано утром уходили и поздно вечером возвращались. Ходили пешком – 8-12 километров. Мы, дети, целый день оставались одни в бараке. Занимались по хозяйству, старались как могли: заготавливали дрова на зиму, пасли козочек. Все это легло на наши детские плечи. Мы рано повзрослели, играть не хватало времени, даже когда учились в школе, у нас на первом месте были домашние дела. В первый же день нашего приезда, местные жители попрятались в своих домах, так как ожидали увидеть чудовищ. Но потом, когда разглядели нас, стали общаться. Когда мы, дети, вышли на улицу поиграть, первое что мы услышали от соседского мальчика – предатели! Оскорбления были очень частые, от жильцов до директора школы. А мы, дети, даже не понимали, что это за слово. Мы и русского языка не знали толком.

В старом бараке мы прожили 5-6 лет, затем на его месте построили новый, по одной комнате, но с отдельным входом. И там мы прожили до переезда в Узбекистан 1956 года.

Мама на лесозаготовке проработала 11,5 лет, вторая сестра с 17 лет тоже пошла работать в бригаду. Заработанных денег не хватало на хлеб. Заработную плату мама делила на месяц и выходило пять рублей в день на хлеб. Это, конечно же, было мало на нашу большую семью. А весной, когда заканчивалась картошка, мы жили впроголодь. Суп наш состоял из воды, где плавал дикий лук, щавель и крапива, даже соли иногда не было. Но слава Аллаху, мы выжили. В течение первых 4-х месяцев от горя умерли бабушка и дедушка. Мама каждый месяц ходила в комендатуру расписываться. Дети, достигшие 16 лет, тоже обязаны были ходить на подписку. Так продолжалось до 1956 года.

В 1954 г., после смерти Сталина, нам дали возможность встретиться с братом. Мама с сестрой Назлы поехали в Костромскую область, где он жил с тетей. Брату уже исполнилось 18 лет. Когда они встретились на берегу реки, мама узнала сына, который стоял и плакал. Это были слезы радости, первые после депортации.

В 1955 г. брат с тетей переехали по вызову в Узбекистан, затем нам тоже разрешили переехать. И мы, в феврале 1956 года, переехав в Узбекистан, стали жить вместе.

В 1988 г. я первая вернулась в Крым. Позже перебрались все сестры – Наджие, Нюрие, Лютфие и брат. У всех свои семьи и внуки. Уехали детьми, вернулись бабушками. Только наша дорогая мама и сестра Назлы навсегда остались на чужбине.

Мой адрес: Симферопольский район, село Константиновка, улица Молодежная, 24.

0

5

Куртвелиева Зейнеб, родилась в 1935 году в дер. Бахчи-Эли Къарасувбазарского района.

Отца весной 1944 г. забрали в трудармию. Нас у матери было трое детей: я, братишка 1939 г.р. и сестренка 8 месяцев.

18 мая 1944 года рано утром, когда мы еще спали, в дом зашли советские солдаты и крикнули: “Вставайте, будем вас выселять. На сборы даем 15 минут”. Мама не успела ничего взять, только запеленала сестричку.

Нас, всех жителей – крымских татар собрали в один большой сарай и продержали там одни сутки. Утром рано приехали автомашины, нас погрузили в них и привезли на станцию Сеитлер. Там всех закидали в скотские вагоны. Я не помню, сколько суток мы ехали. Когда поезд останавливался на станциях, в маленькие окошечки вагона с улицы бросали какой-то порошок и мама нам закрывала носы, чтобы мы не дышали этим порошком. Многие умирали, мертвых выбрасывали из вагонов. В грязных вагонах люди завшивели – это было ужасно.

Наш эшелон прибыл в Пермскую АССР Молотовскую область, ст. Менделеево. Там нас высадили, было очень холодно. Нас перевезли на пристань Березники, погрузили на баржу и мы сутки плыли по реке. На какой-то пристани нас пересадили в другую баржу и от сильной перегрузки, недоплыв до берега, он начал тонуть. Началась паника, давка. Перекинули доски и по ним добрались до берега. Старые люди не выдерживали, давили друг друга и умирали у нас на глазах. Никто нам помощи не оказывал.. Шел снег с дождем. Голодные, холодные… От берега нас погнали в глубь леса. Мы шли около десяти километров через лес. Дошли до села Салым. Там нас поселили в бараки. Началась эпидемия тифа. Людей постригли наголо. В этом селе нас продержали 5 суток, затем посадили в моторные лодки и мы прибыли в пос. Кордон. На следующий день нас погрузили на брычки и привезли на конечную станцию – в село Сосновку Косинского района. Очень много умирало стариков и детей. Сестричка умерла в возрасте 3 лет от голода и болезни (от нехватки витаминов у нее развился рахит). А нас, двоих детей, мама чудом спасла, мы ели крапиву, лебеду, картофельные очистки. В Сосновке прожили 4 года, потом нас нашел отец и вызвал в Тульскую область. Отец работал шахтером. Мы переехали к нему. Нашлись наши родственники в Кашкадарьинской области Узбекистана, мы переехали к ним.

В 1978 г. мы решили вернуться на родину. Переехали в с. Вишенное Белогорского района. Жили до 1981 г. без прописки. Родители с братом были высланы из с. Туровка, дом же совхоз забрал под склад. Нам не давали спокойной жизни – постоянные угрозы, отрезали свет, не брали на работу. И мы вынуждены были выехать за пределы дорогого Крыма. Поселились в с. Счастливцево Генического района Херсонской области, где и по сей день проживаем.

   

Мой дедушка – Куртсеитов Эмин Сеитосманович родился 2.09.1925 года в дер. Къуру-Узень Алуштинского района.

В возрасте 3-х лет дедушка остался сиротой. Когда началась война, дедушке было 16 лет. Когда фашисты оккупировали Крым, дедушка был схвачен в дер. Эфендикой и отправлен на принудительные работы в Австрию. В Австрии он попал в хозяйство немецкой фрау. Днем и ночью под тщательным присмотром он работал на хозяйку. В Австрии встретил своих соотечественников, которые тоже батрачили. Они договорились бежать в Крым. Вскоре они осуществили свой план, но попали в Югославию, не сумев пробраться дальше, ушли в лес, к югославским партизанам. После очередного боя с фашистскими захватчиками, отряд был окружен и разгромлен. Дедушка попал в плен и был направлен в концлагерь Матхауз. В 1944 г. американская авиация разбомбила концлагерь. Дедушка был ранен, затем освобожден из плена американскими солдатами.

После освобождения из концлагеря дедушка воевал в рядах Советской Армии. В то время, когда он был в Австрии, весь крымскотатарский народ был депортирован из Крыма в Среднюю Азию и на Урал. Вскоре и дедушка, после войны тоже был депортирован в среднюю Азию. Долгие годы провел он на чужбине, тоскуя по родине.

Написала внучка Куртсеитова Лемара.

   

Куртумеров Нериман Абибуллаевич, родился 28 июля 1935 гор. в гор. Феодосия.

Нас было трое детей: старший брат Ваит (1930 г. р.), сестра Урхие (1933 г.р.) и я. Отец – Абибулла Куртумеров, директор Крымторга, находился на фронте, а мачеха Зоре Бекирова (певица крымскотатарского театра), уехала за нашими вещами в деревню “Чалпан”, где мы, дети, временно находились у дяди, председателя колхоза Мамут-ага Куртумерова, спасаясь от бомбежки.

Ранним утром, когда город еще спал, в наш дом постучали советские солдаты. “Собирайтесь, – говорят, – поедем кататься далеко-далеко”. Я, не понимая в чем дело, обрадовался. Сказали: “Берите кушать побольше, пригодится”. А один из солдат стал нам помогать, все съестное сложил, вещи упаковал. Он не был похож на остальных, это я понял позже, и что он чувствовал в эти минуты – не знаю. Но в моей детской памяти он запомнился как добрый человек. Надеюсь, он действительно им был, потому что зная, куда нас отправляют и кто мы теперь для всех остальных, пытался хоть чем-то помочь.

На сборы ушло минут двадцать. Мы взяли примерно 10-15 килограмм груза. Во дворе стояла серая лошадка, запряженная в маленькую бричку с кучером-цыганом. Я еще порадовался – мы едем кататься. Когда приехали на железную дорогу, там было уже много людей, стояли грузовые вагоны и со всех сторон раздавались стоны и плач. Я и сейчас не могу все это выразить словами.

В вагоны нас грузили, как животных. Поместили нас на второй ярус, легли бочком, так как мест было очень мало. Люди плакали, стоял ужасный стон, рыдания, крики... Большой вагон в два или три яруса, с проходом приблизительно в два метра вмещал не менее 100 человек.

В дороге нас ничем не кормили, каждый, как мог добывал себе пищу. Помню такой случай: кто-то быстро решил испечь лепешку на сковороде, когда стоял поезд. Неожиданно дали команду: “По вагонам!”. Человек не успел убрать сковороду и солдат с силой ударил ногой, полетела и сковородка и лепешка.

Ни о каком медицинском обслуживании не было и речи. Как поступали в дороге с умершими не помню. “Катались” мы очень долго – более 30 дней. Привезли нас в Кострому, станцию Нея. Там поместили в бараки и на бричках развозили по тайге. Нас увезли за 70 километров, в деревню Тетянлитца (если не ошибаюсь). Привычных для меня дорог не было, бричка двигалась по бревнам. Когда мы подъезжали к какой-нибудь деревне, кучер говорил: “Накройтесь одеялами с головой!”. В нас бросали камнями, картофелинами… Теперь я знаю, что тех людей власти уже подготовили к встрече с нами, “объяснили” им, кто мы такие и почему нас привезли в их края.

В Костромской области умерли дедушка, бабушка, тетя, ее дочь (всех не помню). Жили мы в сыром, низком и тесном старом бараке. Детей старше двенадцати лет, тоже отправляли работать на лесоповал. На второй год пребывания здесь, отец нашел нас и пригласил в Узбекистан. Нас троих отправили через Кострому в Москву. Здесь мечтал побывать каждый мальчишка, но не так, как мы. Семь дней мы провели на Казанском вокзале, и, наконец, добрались до станции Келес в Узбекистане.

В школу я пошел переростком, так как в Костромской области крымских татар в школу не принимали. До 1951г. отец работал в совхозе № 11 на станции Келес, в том же году, 18 ноября – новая ссылка, в еще более тяжкие условия. Крымских татар погрузили на машины, в каждой – солдат с автоматом. Везли на луб.заводы, где работали тюремщики и переселенцы. Ночью нас выгрузили где попало. Нашу семью поместили в сарае, пошел дождь, сарай протекал. Хорошо, что у нас нашелся большой брезент, который и спас нас. Это была вторая депортация!

Сейчас проживаю в Сакском районе, село Крымское, улица Винницкая, 1/3.

   
Мамедов Абдурахман, родился в 1936 году в дер. Къоз Судакского района. Отца звали Сеитмамут, маму Эмине, сестер – Зейнеб и Асие с сыном Эшрефом. Муж сестры погиб на фронте. Старший брат Абдурешит был в трудармии, работал в гор. Куйбышев.

17 мая 1944 года я пас коров и вечером, уставший прилег возле очага и заснул. Наутро 18 мая проснулся от того, что почувствовал, как горит рукав пальто. Увидел, что зашли два солдата и звали отца, у обоих на плечах висели автоматы. Один из них знал наш язык и объяснил, что весь народ выселяют из Крыма и посоветовал взять с собой самое ценное. На сборы дали 15 минут и разрешили взять 40 кг груза. Отец разбудил всех нас и мы в спешке начали собираться. При посадке в машины, большую половину вещей выкидывали. Когда вывозили из села, вслед за нами бежала наша собака. Она все выла и как будто плакала. Отец приказал: “Олды, Юлбарс”, собака остановилась и громко-громко завыла.

В сопровождении вооруженных солдат нас привезли на ст. Феодосия и погрузили в товарные вагоны. Не знаю, сколько людей было в нашем вагоне, но передвигаться мы не могли. Питались чем придется. На остановках эшелона, наспех разжигали костры и варили пищу, но котелки даже не успевали закипеть, когда раздавалась команда: “По вагонам!”, все хватали котелки и бежали на свои места. Сколько дней были в пути – точно не скажу, приблизительно около месяца. Привезли нас в Узбекистан, Самаркандскую область, станцию Каттакурган. Оттуда распределили по колхозам. На колхозные арбы посадили стариков, а кто посильнее, шел пешком 27 километров. Привезли нас в колхоз им. Ахунбабаева. Распределили по домам, в одном домике жили по несколько семей. Местный климат для нас оказался очень жарким, нас все время мучила жажда, пили мутную воду из арыков. Началась эпидемия малярии и тифа. Умирали семьями, не успевали хоронить. Отец по приезду тяжело заболел и умер, за ним умерли многие наши родственники.

Сестры работали на полях. Колхоз выделял кое-какие продукты. В возрасте 27 лет умерла сестра Асие. Она шла на работу с цапкой, по дороге увидела абрикосовое дерево и захотела поесть. Залезла на дерево, это увидел управляющий и начал кричать с угрозами, что она не имеет право и т.д. От испуга сестра срывается с дерева, падает на цапку и промучавшись несколько дней умирает. От тоски и горя вслед за сестрой умерла мама. Это случилось в 1945 г.. Помню, как перед смертью мать очень захотела борща и попросила нас его сварить. Мы с сестрой прошли 8 километров, чтобы найти капусту у родственников. Вслед за мамой умер от дизентерии маленький племянник Эшреф. Сестра Зейнеб вышла замуж за узбека. Так я остался сиротой. Пришлось зарабатывать на жизнь. Жил как мог: пас барашек в возрасте 12 лет, спал в камышах, под сараями. Об учебе и речь не шла. После службы в армии женился на сироте Зекие. Жили в с. Кичикминг, своими силами выстроили дом. Прожили там 32 года, вырастили шестерых детей.

Сейчас живу в Ленинском районе, село Луговое, по улице Луговская, 69.

   
Мамедова (Хасанова) Зекие, родилась в 1938 году в дер. Таракъташ Судакского района.

Наша большая семья состояла из мамы Эсма, отца Сулеймана и нас, 8 детей. Незадолго до освобождения Крыма, отца расстреляли немцы.

Я мало что помню, со слов матери, 18 мая 1944 года рано утром в дом вошли вооруженные солдаты и сообщили, что нас всех выселяют из Крыма. Многие односельчане, в том числе и моя мама, собрали ценные вещи и закапали в надежде, что после окончания войны вернутся и заберут. Мама закапала вещи в навоз. С собой ничего не взяли. Привезли нас в Феодосию, на ж/д станцию. Загрузили в скотские вагоны. Что было в пути и сколько дней ехали – не помню.

Попали мы в Мархаматский район Андижанской области Узбекской ССР. Местное население встретило нас враждебно, не давали выходить во двор, издевались и оскорбляли нас на каждом шагу. Поселили нас в заброшенном сарае, где пол и потолок был выстлан камышом. Самой младшей сестре Хатидже было два годика. Мама собирала траву или дрова и обменивала их на кусок лепешки. В сарайчике, где мы жили, было очень холодно, когда шел снег, летел на наши головы, мы сидели укрывшись тоненьким одеялом. Заболела сестренка Хатидже, всё просила спечь ей чебуреки. Мама попросила обувь у соседей и по снегу в холод пошла обменивать косынку на горстку муки. Когда вернулась “домой”, дочь уже была мертва. Она умерла на моих руках. Вслед за ней умерла и сестренка Ваде, ей было четыре годика. Чтобы выжить, мама занималась разной работой, не жалея себя.

Там мы прожили 15 лет. Когда разрешили переезжать в другие места, нас отыскали родственники и забрали в Самаркандскую область. Не прожив и года, мама умерла. Меня приютила семья дяди Бекира. Образование не получила, работала в колхозе. Спустя некоторое время вышла замуж за такого же сироту, как и я. С мужем Абдурахманом мы жили в колхозе Кичикминг. Построили дом, вырастили 6-х детей. Работали в колхозе.

На родину, в Крым вернулись всей семьей в 1992 г.

Живу в Ленинском районе, село Луговое,  по улице Луговская, 69.

 
Борис Бронштейн (из газеты “Известия”, 14 апреля 1994 г.)

“Знаешь, Боренька, 18 мая, в шесть утра, будет 50 лет, как меня сюда привезли”, – сквозь слезы выговорил седой человек Амдий Джелялов, и эти “шесть утра” произвели даже большее впечатление, чем “50 лет”. Подумать только! Полвека прошло, а человек, насильно вывезенный с родины в телячьем вагоне, считает не только годы, но и часы своей жизни на чужбине.

Тринадцать лет было Амдию Джелялову в 1944 году, когда наши освободили Крым. Татарская деревня Кучюк-Озенбаш была разорена и сожжена отступавшими немцами, но у Джеляловых остались полуобгоревший сарай и одноглазая лошадь. Жить можно, и отец-инвалид, передвигавшийся на костылях, рассчитывал построить для своих семерых детей какое-нибудь жилище.

18 мая, ночью, пришла за Джеляловыми родная советская власть и заботливо погрузила их в товарные вагоны.

…Так вышло, что Амдий с братишкой в ту ночь оказались в Ялте у тетки и в вагон с родителями не попали. Тех с другими детьми повезли в Костромскую область, а Амдия с братом, теткой, бабушкой и дедушкой – в Марийскую республику. Десять дней в битком набитых телячьих вагонах с конвоем, где лишь на четвертые сутки – баланда, а к концу пути – вши горстями. Потом конечная станция – город Волжск, который тогда и городом-то не был. Имелся тут бумажный комбинат, и были бараки, где по лагерным нормам – четыре семьи в одну комнату – и отвели места спецпереселенцам.

Да, так они именовались – спецпереселенцами, и была для них главнее Кремля спецкомендатура, где им полагалось регулярно отмечаться. Всего в Волжск привезли около 900 крымских татар, и на спецкомендатуру легла суровая ответственность перед Партией и народом: ей надо было уследить, чтобы ни един коварный переселенец, живя и работая, где ему указано, не вышел за проведенную спецциркулем черту. Радиус был равен 5 километрам, а выход за эту черту грозил тюрьмой.

Дважды переселенец Советского Союза
… Война застала юного Сеида в армии, вблизи западной границы и уже в первое утро он был ранен в голову. Потом были госпиталь, возвращение в саперные войска, новое ранение, снова госпиталь, и вот в 1943 г. он демобилизован как инвалид. Крым оккупирован, домой, в Ялту, вернуться нельзя, и Сеид наудачу едет в Грозный, который к тому времени был освобожден. Едва обустроился в Грозном, как его хватают среди ночи – и в вагон. В чем дело? Оказывается, выселяют чеченцев. И напрасно Сеид протестовал, кричал, что он не чеченец, а крымский татарин. Разобрались с путаницей лишь по прибытии в Ташкент и освободили Сеида из-под стражи. Мог ли он подумать тогда, что очень скоро наступит очередь крымских татар! Второй раз Мамедова депортировали уже из освобожденного Крыма, куда он на радостях решил вернуться. При этом самого его опять отправили в Среднюю Азию, а слепую мать с сестрой – в Волжск. И перебрался он к ним не скоро.

В Волжске неутомимый Сеид не пропал. Стал трубочистом, с двумя костылями по крышам лазил и, хорошо ли, плохо ли, семью прокормил, детей вырастил, теперь у него четверо внуков. Кстати, когда Сеид Кадырович женился, его жене Асие не разрешили стать Мамедовой – спецпереселенцам было запрещено менять фамилии.

Вернуться в Крым хотят все
Конечно, предусмотренные законом льготы ласкают слух. Плохо ли: коммунальные услуги за полцены или бесплатные зубные протезы из недорогих металлов! Но не только о том сейчас беспокоятся живущие в Волжске переселенцы. Нравится это кому-то или не нравится, но их главная цель – вернуться на родину. “Хочу умереть под шум Черного моря”, – сказал мне знакомый уже вам трубочист Сеид Мамедов. Сеид Кадырович несколько раз съездил с женой в Ялту, походил вокруг родного дома, пытался даже внутрь заглянуть – новые хозяева не разрешили. Плакал старик, опускался без сил на траву, увозили его каждый раз с того места на такси... Кстати, жили они, приезжая в Ялту, у пожилой русской женщины, с которой связывало Сеида Мамедова еще довоенное знакомство. И не брала она с них ни копейки – ни за ночлег, ни за еду. “Разве я не вижу, – говорила она, – как ваш народ пострадал!”

Проведенный в Волжске опрос показал, что вернуться в Крым хотят все: и те, кто был оттуда насильно вывезен, и те, кто родился уже на берегах Волги. Никто из них не говорит, что плохо живет здесь в материальном смысле. Со временем жизнь наладилась, трудолюбивые и непьющие татары выжили, вырастили детей, получили квартиры. Но вот в моральном, в духовном плане… Ни тебе газеты на родном языке, ни радиопередачи, ни книжки какой-нибудь. Однажды приехали откуда-то крымскотатарские артисты – такой переполох был. Рассказывают, как некая 80-летняя больная бабушка потребовала, чтобы ее хоть на носилках в клуб отнесли.

Народ хочет сохранить себя – и тут спорить не с чем. Но кто и когда поможет ему? Время идет, люди умирают. Пару лет назад умерла старушка Алиме Бариева, которую дважды депортировали из Крыма в Волжск – сначала в 1929 г. как кулачку, а потом в 1944-м как татарку. И когда привезли второй раз, случайно поселили не только в тот же барак, но и в ту же комнату. Умерла она фактически нереабилитированной.

… – После войны в Волжске работали пленные немцы, – поведал мне Сеид Кадырович Мамедов. – Так они нам тогда говорили: “Мы скоро уедем домой, нас приведут в порядок, обустроят, и лагерные вещи мы сдадим в музей войны. А вы тут останетесь навсегда”.

Неужто они, иностранцы, так глубоко понимали нашу жизнь?

(Мамедов Сеид Кадырович – уроженец гор. Ялты, инвалид II-й группы ВОВ и Джелялов Амди умерли и похоронены в Марийских песках).

Статью прислала жена С.К. Мамедова Асие Мамутова.

 
Мамутова Асие Муимджи, родилась в 1926 году в гор. Бахчисарай. Семья состояла из 8 человек: отец (64 года), мать, мы – 3 сестры, и старшая сестра с двумя малышами. Муж сестры воевал в рядах Советской армии.

17 мая 1944 года в нашем доме остановился советский офицер (видимо наш дом ему очень понравился) и попросил ключ от одной из комнат. Попросил, чтобы никто в комнату не заходил, так как он будет работать всю ночь. Мы спокойно легли спать, ничего не подозревая. А рано утром офицер нас разбудил и приказал: “Ножи, ножницы, серебро, золото – всё положите на стол”. Отец всё собрал и положил перед ним. Потом приказал быстро выйти из дома и погнал нашу семью на место сбора. От неожиданности мы ничего не поняли, кое-как оделись. Со сборного пункта на машинах нас повезли на вокзал и погрузили в скотские вонючие вагоны. В вагоне не то что лежать, сидеть было тесно. Двери вагонов закрывали снаружи вооруженные солдаты, открывали лишь иногда на остановках. В пути нас ни разу не кормили, никакого медицинского обслуживания не было. Умерших оставляли во время остановок прямо на земле.

Наш эшелон прибыл в гор. Волжск Марийской АССР на десятый день пути. Все время нас сопровождали вооруженные солдаты. Разгрузили нас всех в клубе города. Начали расселять в деревянные бараки, по 5-7 семей в одну комнату. За пределы района выезжать не разрешали, за нарушение комендантского режима каралось 25 годами каторги. Город Казань был от нас в 59 км – мы долго не могли туда попасть.

В городе имелся большой бумажный комбинат, где мы почти все трудились. Люди с высшим образованием, как и моя сестра с неоконченным высшим образованием, работали в лесном участке: таскали плажки или ловили баграми бревна в реке. Морозы были 35-40 градусов, люди раздетые, без теплой одежды.

Дети в основном не учились, не было одежды ходить в школу, а если учились – только на русском языке.

Сейчас проживаю в городе Волжск, Республики Марий-Эл, ул. Гагарина 12/51.

   

МЕДЖИТОВ Энведин, родился 12 сентября 1935 года в дер. Тайган Карасубазарского района.

Деревня наша была расположена возле леса. Днем орудовали и грабили деревню немцы и румыны, ночью – партизаны. За связь с партизанами немцы сожгли нашу деревню, и люди в поисках жилья разбрелись кто куда. Наша семья из 5 человек добралась до Карасубазара, где нас приютили знакомые.

После освобождения Крыма от немецких захватчиков, люди потянулись в свои сожженные деревни в надежде найти хоть какой-то приют и вновь возродить деревню. Так мы с отцом оказались в родной деревне. Мама должна была принести еду, но мы ее не дождались и решили вернуться в город. Когда мы подошли к городу, на окраине увидели очень много людей, окруженных вооруженными солдатами. Здесь мы нашли маму с двумя сестрами. Их выгнали из дому, не разрешив взять даже маленький узелок с едой. Отец объяснил солдату, что у нас нет продуктов, и его под конвоем отвели домой. Накануне мама приготовила тесто, чтобы испечь нам лепешек, вот это тесто отец и принес. Больше отцу ничего не разрешили взять. Ночь мы провели на сырой земле, в окружении вооруженных солдат.

Утром погрузили в машины и повезли на железнодорожную станцию (не помню какую). Загрузили в скотские вагоны, нас было так много, что ни сесть, ни лечь мы не могли. На остановках поезда люди выходили, чтобы набрать воды и по прочим надобностям. В нашем вагоне я умерших не видел, но, по словам других очевидцев, трупы никто не хоронил, их оставляли вдоль железной дороги.

Через 18 суток привезли на Урал, в Пермскую область. Разгрузили на одной станции, часть людей доставили к реке Каме и погрузили в баржи. Затем по реке Коса доставили в поселок Одань Косинского района. Местные жители встретили очень враждебно, обзывали предателями, нередко все это заканчивалось кулачными боями. Здесь нас долго не задержали, снова погрузили на баржи и вверх по течению реки привезли на участок Усть-Лочь Косинского леспромхоза. Там было всего три больших барака, где нас и разместили. Спали на полу, не было ни коек, ни столов. Тех, кто мог ходить, определили на работу на лесоповал. В бараках оставались дети и старики. Рабочим выдавали в день 500 грамм хлеба, иждивенцам 200 грамм. Сразу после прибытия встали на спецучет и два раза в месяц отмечались у коменданта. Я с 12 лет также ходил отмечаться в комендатуру. Когда на этом участке закончилась лесозаготовка, наших родителей перевели на другой участок. Старики и дети остались в бараках, один Аллах знает, как мы выжили.

Через год мы переехали в поселок Кардон, где жили в бараках. Родители зимой работали на лесоповале, а летом сплавляли по реке лес. В весеннее полноводье во время слава леса утонула моя старшая сестра.

Люди работали при 20-50 градусных морозах, порой без теплых вещей. Многие погибли в те дни. На новом месте местные жители, в основном пермяки, белорусы и украинцы, отнеслись к нам с пониманием и делились чем могли.

В 1951 г. отец взял ссуду 3000 рублей, на которую мы построили небольшой дом. Напротив нашего дома было поле, но косить сено со своего участка мы не имели право, его скашивал комендант.

Школа, где я учился, находилась в 3-х километрах – в селе Коса. Нам разрешалось ходить только туда и не более. Учились на русском языке. Окончив 7 классов, я пошел работать учеником слесаря, затем прицепщиком.

В 1955 г. был направлен на курсы трактористов в г.Добрянку. Так как у меня не было паспорта, меня вначале не приняли. Только после разрешения коменданта я был зачислен на курсы. В то время получить профессию тракториста или шофера для крымского татарина считалось привилегией.

У нас с женой Лутфие трое детей, и слава Аллаху мы живем на своей Родине.

Мой адрес: село Крестьяновка, Первомайского района, ул. Мичурина 30-а.

   

Меметова (Абдулаева) Айше, родилась в 1931 году в дер. Уркуста Балаклавского района.

Семья была большая: отец – Абдула Муртаза, мать – Фатиме Ибраим-къызы и пятеро детей: Айше, Алиме (1936 г.р.), Али (1938 г.р.), Алие (1941 г.р.) и Алисе (1944 г.р.).

С первых дней войны отец был мобилизован в армию, тяжело раненного его комиссовали, и он вернулся домой. Зима в 1942 году выдалась суровой. Дети ходили в лес собирать хворост, там встречали партизан, которые просили их принести продукты и табак. Каждый день дети носили им еду, вынесли почти весь табак, который отец сушил на чердаке. Семья Абдулаевых жила в центре села, рядом был клуб, где немцы расположили лагерь советских военнопленных, окружив его колючей проволокой. Айше, по ее словам, была дерзкой, отчаянной девчонкой. Подходила к лагерю и через проволоку бросала хлеб, табак, спички, картошку. Немцы ее трижды ставили к стенке, хотели расстрелять.

Молодых ребят немцы заставляли идти служить в полицию. Ее двоюродные братья Музеир и Закир прятались в подвале дома Абдулаевых, чтобы не попасть к фашистам. Дядя Айше Шакир до войны был парторгом колхоза, ушел в партизаны. Однажды, когда ночью он шел в дом Абдулаевых, немцы выследили его, схватили и погнали на расстрел в деревню Байдар, что в восьми километрах от Уркуста. Айше бежала за дядей, плакала. Фашисты избили ее, и она целую неделю пролежала в постели.

После освобождения Крыма от фашистских захватчиков люди думали, что наконец-то закончился ужас оккупации, и начинается новая, светлая жизнь. Но утром 18 мая 1944 года иллюзии рассеялись, крымскотатарский народ ждали еще более страшные, чем война, горести и испытания. Семью Абдулаевых разбудили советские солдаты и сказали, что их повезут в деревню Бельбек. Бабушка с дедушкой жили недалеко от них, и Айше с сестрой спрятались в туалете, чтобы сбегать их предупредить, но солдаты с автоматами выгнали детей, не разрешив им выходить со двора.

С собой не разрешили брать ничего. Айше в растерянности схватила швейную машинку, но при погрузке в машину солдаты ее выбросили. Всех жителей села собрали на кладбище, погрузив в машины, привезли на станцию Бельбек. Подогнав вплотную к вагонам, загрузили в вагоны. Вагоны были скотские, повсюду ужасные вонь и грязь.

В пути были 15 суток. Никакой медицинской помощи не оказывали, еды не давали. Эшелон прибыл на Урал. Сначала всех выгрузили на станции Канаш, что в 40 километрах от Чебоксар. На барже по Волге перевезли в деревню Мадар Марийской АССР. Жили в бараках по десять семей. Всех мучил голод. Семья Абдулаевых выжила благодаря дарам леса, ходили также собирать бруснику, ежевику, чернику, дикий лук и чеснок. Спали на земляном полу, постелив траву. Отца отправили работать на лесоповал, на участок №85.

Затем семью перевезли в деревню Отар. Дети были вынуждены заниматься попрошайничеством. Соседка присмотрела Айше и взяла ее к себе для работы по дому. Отец забрал семью из Отар и перевез на станцию Дубовая. В 16 лет Айше пошла работать дроворезкой – заготавливала дрова для паровоза. Работала наравне со взрослыми. Младшие сестры и брат собирали ягоды в лесу, а Айше продавала или меняла на продуктовые карточки у ремесленников.

В 1951г. вышла замуж за Шевкета Меметова. Шевкет и еще трое ребят получили разрешение у коменданта учиться на шофера в Йошкар-Але. В 1953 г. родилась дочь Эдие, в 1954 г. – Лутфие. После Указа 1956 г. и отмены режима спецпоселений, семья Меметовых переезжает в Крым, в деревню Биюк-Мускомья. Узнав, что они крымские татары, председатель сельсовета распорядился насильно погрузить семью в машину и вывезти. “Поезжайте туда, откуда приехали”, – сказал он.

Родители Айше все время говорили, что Мелитополь – благодатное место, и семья Айше остановилась в этом городке. На вокзале встретили односельчанина, который переехал из Марийской АССР, он и приютил семью. В одной комнате жили пятеро детей и четверо взрослых. Поменяли 5 квартир, нигде не прописывали. Взяли участок под строительство дома. Родителей не смогли забрать в Мелитополь, так как крымских татар в городе не прописывали, и они вынуждены были выехать в Среднюю Азию.

Айше устроилась работать на винзавод в овощной цех и проработала там 27 лет. Члены семьи все время чувствовали, что они находятся под надзором органов. Однажды соседка вручила им письмо из Турции, до сих пор не знают, от кого было это письмо. Несколько раз Айше вызывал парторг, требуя объяснения, с кем они поддерживают связь из Турции. Сын Къасым родился в 1960 г. в Мелитополе. Служил на Байконуре. Отслужив в армии, пошел работать на моторный завод. Как-то отработав первую смену, начальник цеха заставил работать и вторую смену. Къасым отказался, его поддержали рабочие смены. Начальство решило, что зачинщиком является Къасым. На следующий день его вызвали в военкомат. Человек десять в военной форме обвинили его в том, что он срывает выполнение плана и спросили: “Как же ты, крымский татарин, попал служить на Байконур?”. Вызывали родителей, требовали характеристики с работы, не участвуют ли они в крымскотатарском национальном движении.

Сейчас Айше Меметова проживает в городе Мелитополе Запорожской области, по улице Крымской, дом 107. (Записала Миневер Идрисова)

0

6

МЕМЕТОВА Розиле Халилевна, родилась 19 августа 1936 года в городе Ялта.

Во время высылки нас было трое: мама, я и трехлетняя сестренка. Отец воевал на фронте. Мы жили в деревне Корбек Алуштинского района.

18 мая 1944 года рано утром сильно постучали в дверь. Когда мама открыла, вошли трое вооруженных солдат и один из них начал кричать: “Вы предатели, вас высылают из Крыма. Собирайтесь быстрее и выходите из дома”. Мама стала плакать и кричать: “Какая я предательница! Вот, расстреляйте! Фашисты убили отца, а вы расстреляйте меня и детей!” Военные ушли к соседям со словами: “Ничего не берите, все равно по дороге бросите!”

Я взяла на спину сестренку и в руки никелированный чайник. Не успела мама собрать нас, как вернулись солдаты и стали нас выгонять из дома. Один из них ударил прикладом маму и вытолкнул из дверей. Всех жителей деревни собрали у местечка Айлянма, где продержали весь день. Люди ничего не понимали, спрашивали друг друга о случившемся. Плач людей, вой собак, мычание скотины – разве можно забыть весь этот ужас…

К вечеру подъехали грузовые машины, нас всех загрузили и повезли на железнодорожную станцию Симферополя. Там погрузили в скотские вагоны по 60-70 человек в каждый. Было очень тесно, лечь было негде, сидели на своих узелках. Не помню, сколько ехали, только в памяти осталось, как дети плакали, а пожилые люди молились богу. Ни воды, ни туалета не было. В пути многие отставали от поезда, побежав за водой или в туалет. Сколько раз и чем кормили не помню, кажется давали баланду.

В пути нас часто оскорбляли работники станций и пассажиры. Кидали в нас камни, один из таких камней попал в ухо моей маленькой сестры.

Люди завшивели, болели. Умерших хоронить было некогда, да и негде, их оставляли на обочине. Когда сестренка заболела ветряной оспой, нас перевели в последний вагон поезда.

Привезли нас в гор. Бекабад Узбекской ССР. Поселили в длинных, сырых землянках. В одной землянке жили около 100 человек. Жара и голод, невыносимые нечеловеческие условия подкашивали людей. Умирали семьями, на нарах трупы лежали по несколько дней. Однажды, в одной из землянок я увидела умерших из одной семьи, сколько их было не помню, только один маленький ребенок копошился среди них. Что с ним стало, не знаю, только эта страшная картина до сих пор у меня перед глазами. Хоронить было некому, все были истощенные и больные.

Нам повезло, мама по профессии была педагогом и ей дали работу в школе Фархадстроя. Мы переехали туда. Учителям выдавали паек и я каждый день в столовой получала обед, который бережно несла в никелированном чайнике.

В 1945 г. нас опять погрузили в вагоны и повезли в Таджикистан. Около вокзала, где нас собрали, был небольшой сквер из акации. Мамина тетя Алиме, пожилая женщина, держала на руках умирающую 4-х летнюю внучку. Вскоре она умерла, мама побежала в аптеку, купила несколько метров марли, чтобы завернуть ребенка. Попросили мужчину и он быстро, пока не тронулся поезд, вырыл небольшую ямку под акацией, где наспех похоронили девочку.

Привезли нас в Кагановичабадский район. “Это Вахшская долина, долина смерти, отсюда никуда не убежите”, так говорили работники комендатуры. Нас, несколько семей, поселили в колхозном клубе. Мама, как и другие работала на прополке хлопка. Ей бригадир дал самый большой кетмень, который она не могла даже поднять. Я свидетель того, как один бригадир на лошади камчой захлестал до смерти мальчика 10-12 лет. Бригадир остался ненаказанным, словно он не человека убил, а букашку.

Мама ходила в районо просить работу по специальности и ей поручили организовать детский дом для детей-сирот. Шла зима и картина была жуткая. Собрали детей в одном из классов школы: они лежали прямо на полу полуживые, больные, истощенные, полуодетые, похожие на скелеты. Маме стало плохо и заврайоно вывел ее во двор.

Гонения со стороны таджикской комендатуры были ужасными, издевались как хотели. Они изъяли из районо и уничтожили мамины документы, так она осталась без трудовой книжки. Там, куда она обращалась, отвечали, что спецпереселенцы не имеют права держать у себя документы. В общем, обращались как с рабочей скотиной: хотели били, хотели убивали, не отвечая ни перед кем за содеянное.

Ежемесячно мы ходили в комендатуру на отметку. Люди не имели право сходить в соседний колхоз к родственникам без разрешения коменданта. Не имели права везти больного на лечение в другой город без пропуска коменданта, а часто пока получали пропуск, было уже поздно.

В 1947 г. мама рискнула, не побоявшись 20 лет каторги за побег, и мы бежали из Таджикистана в Узбекистан, в Булунгурский район Самаркандской области. Здесь мама работала в детдоме, но в 1948 г. всех спецпереселенцев уволили с педагогической работы, ссылаясь на то, что депортированным нельзя заниматься идеологической работой. Послали работать рабочей в совхоз.

От болезней и смерти нас спасло то, что мама запрещала употреблять сырую воду, вместо нее мы пили раствор марганцево-кислого калия, поэтому мы переболели только малярией. Бог миловал нашу семью, а вот дедушка (мамин отец), попал со снохой в Булунгурский район и оба умерли от дизентерии. Из 7 детей около него никого не было: сыновья воевали на фронте, а дочери попали в другие места. Хоронили его чужие люди.

В 1951 г. окончив 7 классов, я поступила в Самаркандский медтехникум, затем училась и работала в Самаркандском университете. Сестренка окончила 10 классов и поступила в Ташкентский политехнический институт. Поступать было трудно, в первую очередь брали местных, но мы, благодаря знаниям и стараниям, получили образование. В школе и институте учились на русском языке.

Мой адрес: г. Евпатория, ул. Пестеля, дом 20, кв. 3.

   

Михалева Гульсум Алиевна, родилась 9 мая 1927 г. и проживала в гор. Симферополе по ул. Татарской, дом 41 (ныне Футболистов, 71).

В момент депортации семья была в следующем составе: отец Али Шагингиреевич Михалев (1899 г. р.), уроженец села Петровка Генического района Таврической губернии, мать Афифе Абдуловна Тынчерова (1901 г.р.), я, брат Энвер (1928 г.р.), сестры: Гульнар (1931 г.р.), Эмине (1937 г.р.) и Эльвира (1941 г.р.). Всего семь человек.

Старший брат Ибн-Амин Алиевич Михалев 1922 г.р. воевал на фронте: служил матросом на торпедных катерах Черноморского флота, участвовал в обороне Севастополя, Керчи и Новороссийска. Окончил войну старшиной первой статьи на Тихоокеанском флоте, откуда демобилизовался в 1947 г. и был препровожден в гор.Самарканд, где находилась в депортации семья. Тут же был взят на комендантский учет. Имеет около 20 боевых наград. Умер в 2002 г. в гор.Новороссийске.

О депортации семья узнала 18 мая 1944 г., когда в 4 часа утра в дом ворвались майор и два солдата Советской армии с автоматами в руках и объявили, что нас выселяют за пределы Крыма за измену Родине. На сборы не дали времени, да и мать ничего не смогла собрать. Отец болел и ничем не мог ей помочь. Мы оделись наспех, взяли немного продуктов. Под дулами автоматов семью вывели во двор и поставили с охраной у ворот.

Под охраной нас повезли на вокзал, где погрузили в скотские вагоны, битком набитые уже прибывшими до нас крымскими татарами. Вокзал был оцеплен нарядом солдат, вооруженных автоматами. Овчарок держали на привязи.

В пути следования еду приносили на больших станциях, давали ограниченное количество хлеба и ведро супа-баланду. Воду на станциях набирали сами.

Никакого медицинского обслуживания не было. В дороге люди вшивели. В нашем вагоне никто не умер, а умерших в других вагонах выбрасывали на ходу.

Ехали две недели. 1 июня 1944 г. нас выгрузили на станции Новая Ляля Свердловской области и на мотовозе отвезли в 59-й квартал Новолялинского леспромхоза. Разместили в бараках. На второй день после прибытия, большую часть людей под охраной солдата Емангулова, повели на работу в лес, где рубили деревья и разделывали их на 6,5 м. Деревья поменьше распиливали и складывали в штабеля. Норма была высокая, питание плохое, поэтому редко кто выполнял норму. Не выполнивших норму лишали хлебного пайка. Башкир Емангулов постоянно угрожал: “сизгя ипи бермязляр”.

Начальником Мехлесопункта на 59-м квартале был Паромов, который обращался с крымскими татарами, как фашист, а медицинская сестра, безжалостно выгоняла на работу даже больных, не давая освобождения.

На Урале мы прожили два года. В августе 1948 г. служивший во флоте брат нас разыскал и получил разрешение на переезд семьи в Узбекистан, где мы поселились в гор. Самарканде в бывшем байском караван-сарае, где он содержал ишаков.

Первое время никто не работал: я и сестра Гульнар тяжело болели малярией, на лечение денег не было, питание плохое. Жили на скудные средства, которые мама выручала, продавая кое-какие вещи. Папа устроился на работу в сапожную мастерскую, мать не работала. Мы с сестрой устроились на работу, я – секретарем-машинисткой в райздравотдел, она – рабочей на фабрику Худжум. Мизерная зарплата всех троих едва хватала на скудное пропитание. Отец заболел туберкулезом, от него заразился брат Энвер. А мама от вечного недоедания заболела авитаминозом и умерла от пеллагры. Похоронена в Самарканде, в 1958 г. Отец умер в 1972 г., брат Энвер – в 2000г.

Передвижение за пределы города Самарканда было запрещено, о чем была сделана отметка в “волчьем” паспорте – виде на жительство. Комендант Джадалов не разрешил матери выехать даже на похороны в Душанбе, где от голода умерли ее брат Усеин Тынчеров и новорожденный ребенок.

Местные жители на Урале встречали нас как предателей, так как их заранее проинформировали, что везут изменников Родины. Местные жители в Узбекистане относились к нам по-разному: были и те, которые опасались нас, а были и те, которые делили с нами свой хлеб и соль, особенно в первые годы депортации.

Работая в райздравотделе, я одновременно училась в вечерней школе, окончив которую поступила на исторический факультет Самаркандского пединститута. Поступить в институт мне удалось потому, что выручила фамилия – Михалева. Я сдала на “отлично” все экзамены и в 1955 г. с отличием окончила ВУЗ. Высшее образование получила и моя сестра Эмине, поступив в университет на филологическое отделение.

После снятия комендантского режима в 1957 г. я поступила в аспирантуру Академии наук Узбекистана и в 1960 г. с отличием защитила кандидатскую диссертацию. Защитить докторскую мне не дали, так как наш директор Ахунова ненавидела крымских татар и всячески старалась избавиться от них. Я принимала активное участие в Национальном движении крымских татар. Находилась под постоянным присмотром КГБ.

Младшие сестры учились в школе на русском языке, так как татарских школ не было, да и говорить на крымскотатарском языке кое-где даже запрещали. Выписывали газету “Ленин байрагъы”, чтобы читать на своем языке и не забыть, ч то мы – крымские татары.

В 1994 году вернулась на свою Родину – в Крым.

Проживаю по адресу: город Симферополь-48, улица Балаклавская 107, кв.65.

   

Муртазаева (Оппанова) Виляде, родилась 7 января 1929 году в дер. Корбек Алуштинского района.

Наша семья состояла из: отец – Халиль Сеит Мемет Оппанов, мать – Себия Усеин Оппанова, сестра – Алжире Джангириева (1924 г.) с детьми Сеит-Мемет (1943 г.), Халил (1941г.), мой брат – Талят (1926 г.).

18 мая 1944 года ночью раздался сильный стук в дверь. Открыла сестра. На пороге – два солдата с автоматами. Приказали собрать вещи, но в суматохе мы растерялись и ничего собрать не смогли. Вышли из дома, можно сказать, ни с чем. В спешке захватили только фотографии, пальто отца и матери. Дядя – Седулла Чачи, бывший партизан, при советах работал председателем сельсовета, успел сунуть нам в руки несколько буханок хлеба. Нас привели на маленькую площадь в центре деревни. Ждали несколько часов. Погрузили на большую немецкую машину-грузовик и привезли в Симферополь. Когда ехали по ялтинской трассе, видели, как от деревни Шума с громким ревом к дороге спускались домашние животные: не доеные коровы, овцы, ослы.

На вокзале по доскам (10 м), установленным прямо из двух машин до вагона, нас пересадили в вагоны, где возили скот. Там была страшная вонь, грязь. Маленькое окно закрывала колючая проволока. Людей из двух грузовых машин поместили в одном вагоне. О воде не было и речи. Туалетом служила маленькая дырочка, проделанная в полу вагона.

В пути на редких остановках дети выбегали из вагона и набирали воду. Ели то, что успели взять с собой. Медицинского обслуживания не было. Больные боролись за свою жизнь как могли. Умирающих в пути просто выбрасывали из вагона.

Ехали в неизвестность 18 суток. На 19-е сутки прибыли, как оказалось, в Узбекистан (Бекабад). Нас заселили в землянках, где раньше держали пленных немцев. Кормили плохо. Мясо, овощи в супе отсутствовали. Болезни и голод косили людей, умирали семьями. Хоронить не успевали. Их поедали шакалы.

Первый год требовали ежемесячную регистрацию. Удаляться от мест поселения не разрешалось, наказание – ссылка в лагеря. Через 9 месяцев, в марте 1945 г., объявили, что можем вернуться в Крым. Обманом привезли в Таджикистан, в п. Курган-Тюбе. После сортировки по фамилиям, люди с автоматами сопроводили в колхоз им. Ворошилова. Отношения местных жителей к нам было разное. Некоторые разрешали даже собирать фрукты в садах.

Наша семья выжила благодаря разыскавшему нас мужу сестры Мустафе Джангириеву, которому разрешили работать плотником в подсобном хозяйстве МВД. Вся семья работала там и пользовалась животными и растительными продуктами хозяйства. В пути в вагоне умер семимесячный племянник. Сестра заболела и не могла кормить ребенка.

Дети учились на русском языке, совершенно не владея им.

Мой адрес: город Симферополь, улица Харьковская, 17.

   
Муртазаева Зылха, родилась 23 марта 1923 года в гор. Бахчисарае.

С 1927 г. жила в Симферополе. Родители жили и работали на территории консервного завода, который находился по улице Воровского. Перед войной отец получил земельный участок под строительство жилого дома. В мае 1941 г. (Коцюбинского, 7) после окончания строительства дома семья в составе пяти человек вселились: отец – Мемет Халилов (1894 г.р.), мать – Анифе Аширова (1905г.р.), дочь – Муртазаева Зылха (1923 г.р.), сыновья Абла и Шевкет.

Началась война, отца оставили по “брони”. После освобождения Крыма от фашистских захватчиков, 16 мая 1944 г. в наш дом зашел офицер НКВД и приказал, чтобы никого в дом на постой не пускали, а 17 мая подъехала машина с большими громкоговорителями, трое военных решили отдохнуть, офицера обозвали “тыловой крысой”. Угостили своим пайком (консервы), после ужина завели пластинки и включили громкоговорители на всю улицу, танцевали. Двое легли дома, третий – в автомашине. Один из военных сказал, что за шесть лет не спал на такой мягкой постели. Под утро 18 мая в дверь постучали – тот самый офицер НКВД и 2 солдата с автоматами, сразу начал кричать и ругать за нарушение его приказа, приказал быстро собираться и выходить (“Вас выселяют!”). Все были в шоке, не знали, за что браться… Отец сказал: “Ничего не берите, будут расстреливать”… Я схватила альбом с семейными фотографиями. Военный свернул постель, заставил взять.

На улице стояли грузовики, людей выводили из домов, заставляли лезть в грузовики, все плакали, прощались друг другом.

Людей под конвоем отвезли на вокзал, загрузили в товарные вагоны. Все стояли, негде было сесть, лечь. Никто не знал, куда их везут… Три дня не давали еды, воды, умерло несколько человек – их заставляли выносить из вагона и оставлять на земле. Состав останавливали за пределами станций, люди начинали готовить еду из своих запасов, но неожиданно состав трогался, еда не успевала свариться, едва успевали забрать ее и влезть в вагон.

По дороге часто состав закидывали камнями, кричали: “Предатели! Изменники!”. Через 17 дней ужасов и кошмаров состав остановился в Шахрихане Андижанской области, его окружили узбеки с ружьями и палками (им сказали, что везут людоедов с рогами и хвостами). Наши старики начали молиться, узбеки молча ушли. Людей перегрузили в арбы с большими колесами и повезли в колхозы, поселили в старых, развалившихся сараях без крыш, окон, мутную воду брали из арыков.

Утром бригадир начал выгонять людей на работу в поле, под раскаленным солнцем…

Начались инфекционные болезни (дизентерия, малярия). Люди умирали семьями. Узбеки ничем не помогали.

Через год случайно узнали, что в Наманган эвакуирован симферопольский консервный завод, семье оформили разрешение на перевод как специалистам.

В Намангане жили на квартире у Ахмадали-ака. Мне удалась добиться разрешения на учебу в Ташкентском медицинском техникуме. После учебы работала в стоматологической поликлинике в гор. Намангане.

В 1950 г. вышла замуж за Эбулеиса Ниязова. Он с первых дней войны был на фронте, в 1946 г. демобилизовался из Австрии. Приехал в Крым – никого из родных нет, в доме чужие люди…. Поехал в Узбекистан, долго искал семью, нашел ее в совхозе Нарпай в Бухарской области. В Намангане нашел работу инженером-строителем на химическом заводе, туда же и перевел семью. Несмотря на клеймо предателей и изменников никого из членов КПСС в те годы почему-то не исключили.

В ссылке умерли родители, в Крым вернулись в 1992 г.

Муртазаева Зылха умерла в 1995 г. в Севастополе, похоронена в Бахчисарае. Историю семьи написал сын Сервер Ниязов.

 
Муслимова (Бекирова) Инджифе, родилась в 1930 году в дер. Текие Къарасувбазарского района.

Наша семья состояла из: отца Бекира Абильвапова (1882 г.р.), матери Эдие (1902 г.р.), брата Сыдыкъа (1924 г.р.), меня и братишки Назима (1934 г.р.). За неделю до депортации несколько солдат зашли к нам и подробно описали состав семьи и имущество.

18 мая 1944 года рано утром в дом ворвались двое вооруженных солдат и дали 15 минут на сборы. Русский язык в то время знали не все, поэтому кое-как поняли, что нас выселяют. Отец во время войны попал под бомбежку и ходил на костылях. Что можно собрать за 15 минут? Мама быстро опустошила подушки и засыпала полмешка пшеницы. Оставили корову, 8 барашек, лошадь, теленка и полный дом вещей.

Вышли из дома в окружении солдат. В нашем селе жили 32 семьи крымских татар, всех собрали возле колхозного сарая. Машины прождали целые сутки, никуда не выпускали. Когда нас грузили, половину вещей солдаты выкинули на землю. Привезли нас на станцию Сеитлер. Погрузили в последний вагон и закрыли наглухо дверь. Как сейчас помню, в вагоне было 99 человек, внутри вагона – двухъярусные нары, не хватало воздуха, туалета, воды не было. Останавливается эшелон – все: и стар, и млад бегут справлять нужду, никого не стесняясь. Тут же на остановках люди старались развести огонь и приготовить пищу. Паровоз дает сигнал – и все бегут по вагонам, хватая на ходу недоваренную пищу. Куда везут, никто не знает.

Помню в пути нас очень редко, но кормили – приносили в ведрах баланду, которую есть было почти невозможно. Воду также добывали на остановках.

8 июня прибыли на станцию Китап Каршинской области Узбекской ССР. Выгрузили из вагонов и отвели в баню, потому что в пути все завшивели. Из колхозов на арбах приехали “покупатели”. Наша семья попала в колхоз им. Куйбышева Шахризабского района. Колхоз был большой – около 300 дворов. Разместились в маленькой комнате, которая принадлежала конторе. Местные жители на лето выезжали жить в сады. В кишлаке жарко, один дом над другим.

По приезду все заболели. Были случаи, когда вымирали целыми семьями. Хоронить было некому. Первой в нашей семье я заболела тифом. Приехали из больницы, чтобы забрать меня, я отказалась. Тогда очень много наших людей умирали в больницах, ходили слухи, что делали уколы, которые приводили к смерти. Мама умерла в 1945 г. в Чаршенбинской больнице. Вечером вышла к нам, поговорили, пошутили, а рано утром отцу сообщили, что она скончалась. Мы думаем, что ее тоже умертвили.

Работали мы на хлопковых полях с раннего утра до позднего вечера. За такую адскую работу давали паек – 8 килограмм муки на месяц. Мы все четверо работали, без выходных.

Государство выдало ссуду – 5000 рублей. Вместо денег колхоз выдал нам корову. Раз в месяц ходили в комендатуру в Чаршенбе на подписку о невыезде.

В Крыму я закончила 3 класса и больше не училась – надо было зарабатывать на хлеб, чтобы не умереть с голоду. Брат Назим учился в узбекской школе.

В 1964 г. вышла замуж за Ибраима Муслимова, с которым в 1988 г. вернулась на Родину. Муж умер в 2001 году.

Живу в родной деревне мужа – Къоз (Солнечная долина) Судакского района по улице Матвиенко, 22.

 
Мустафаев Абдулла Мустафаевич, родился 8-го апреля 1935 года в дер. Шелен Судакского района.

Во время депортации нас в семье было шесть человек: мама Заде (1917 р.ж.), я самый старший и младшие брат и сестры Осман (1936), Эмине (1940), близнецы Ребба и Себба (1943). Отца забрали в трудармию в Тульскую область.

Ранним утром 18 мая 1944 года нас разбудил сильный стук в дверь. Солдат с автоматом в руках что-то говорил, но мы не понимали по-русски. Рядом с ним был переводчик и он сказал: “Одевайтесь и выходите из дома”. Никакой приказ нам не зачитали. На сборы ушло 10-15 минут. Мама взяла на руки близняшек, я сестричку за руку, в чем были, мы вышли на улицу. До места сбора нас сопровождал вооруженный солдат. Всех жителей деревни собрали на поляне, где сушился табак. Там нас продержали сутки, никуда выйти за пределы поляны не давали. На другой день утром нас погрузили в автомашины и повезли в Феодосию. Не доезжая до Симферопольской трассы, наша машина поломалась, и мы простояли до вечера. Была уже ночь, когда нас загрузили в товарные вагоны. В вагоне было очень много народа, не помню сколько, но дышать от тесноты было нечем. Не было ни воды, ни туалета. Ни о какой медицинской помощи не было и речи. Не помню, чтобы нас кормили. Умерших в дороге сбрасывали с вагонов. В пути были больше 20 суток.

Нас, жителей деревень Шелен, Арпат, Ворон, Отузы привезли в город Красновишерск Молотовской области на Урале. На какой-то станции нас выгрузили и посадили на речную баржу. Было грязно и холодно. Три семьи поместили в одну комнату, так мы жили около месяца, затем нашей семье дали комнату 12 м2.

С первого же дня прибытия мы были под комендантским надзором, каждую неделю ходили подписываться. Если без ведома коменданта уйдешь в соседнюю деревню, получишь 20 лет строгого режима. Местные жители смотрели на нас как на врагов-предателей. На работу брали только на самую тяжелую и грязную. В нашей семье от холода и голода умерла сестренка Себба.

Учился на русском языке. Я очень хотел вступить в пионеры, но меня не приняли, потому что относился к народу-предателю.

Сейчас проживаю в селе Фурмановка Бахчисарайского района, улица Буденовка, 22.

   
Неметула (Рустемова) Хадрие, родилась 15 мая 1923 года в дер. Багатыр Куйбышевского района.

18 мая 1944 г. в 4 часа утра к нам в дом вошли военные и приказали собираться. “По приказу Сталина вас выселяют”. На сборы ушло около 10 минут. До места сбора сопровождали те же вооруженные военные. Нас в семье было 7 человек и на всех успели взять одно одеяло и две подушки. Все остальное имущество оставили.

Погрузили нас в скотские, грязные вагоны. Военные толкали прикладами, ругались. В нашем вагоне было около 50 человек. Ни воды, ни туалета, а о медицинской помощи вообще не было и речи. Особенно мучились без воды. Только на третьи сутки пути дали баланду из отрубей – на одну семью 1,5 литра баланды. И то только один раз. Умерших выбрасывали на станциях.

Привезли нас 1 июня в Марийскую АССР Юринский район, с/с Юркино, п/уч. Окунева. Из села нельзя было отлучаться, если выйдешь за трех километровую зону – сажали на 15 суток. Когда нас привезли на барже по реке Ветла, местные жители попрятались. Им сказали, что едут изменники Родины, двурогие и с одним глазом на лбу. Нас поселили в школе, в одной комнате 7-8 семей. Нас, крымских татар, сразу после приезда, погнали на работу – рубить лес. У нас в семье умерла бабушка. Дети учились на русском языке. В техникумы, институты крымских татар в те годы не брали.

Проживаю в Херсонской области, Геническом районе, село Счастливцево, улица Ленина, 51.

   
ОКАЗОВ Нури, родился 13 января 1936 года в дер. Корбекуль Алуштинского района.

18 мая 1944 года мы, дети, проснулись от плача мамы и бабушки. В доме были вооруженные солдаты, которые объявили, что всех татар высылают и дают нам 15 минут на сборы. Не помню, сколько килограмм груза разрешили взять с собой. У мамы был мешок с вещами, а у бабушки сумка, которую она не смогла нести и выкинула по дороге.

Всех жителей деревни собрали на окраине, где мы просидели весь день в кольце вооруженных солдат. Вечером подъехали грузовые машины, нас загрузили в них и повезли на Симферопольский вокзал. Там уже стояли товарные вагоны, куда нас загнали как скот. В нашем вагоне было очень много людей. Ни воды, ни туалета не было. Не помню, чтобы нам в пути давали есть, люди кормились тем, что успели взять дома. На стоянках ставили казаны, поезд трогался, и все хватали посуду и бежали к вагонам, многие отставали. Медицинского обслуживания не было. Умерших оставляли вдоль дороги, иногда закладывая камнями.

Не помню сколько дней мы были в пути. Привезли нас на станцию Хилково города Бекабада Узбекской ССР. Оттуда на машинах повезли на строительство Фархадской плотины. Поселили в землянках с маленьким стеклом на крыше вместо окна, где мы жили по 4-5 семей. Взрослые работали разнорабочими и даже не могли съездить в город. Представители власти в местах спецпоселений обращались с нами грубо. Взрослые ходили на отметку в комендатуру.

В 1945 г. умерла бабушка от горя и переживаний, все мечтала вернуться на Родину. Через 3-4 года умер братишка, заболев дизентерией.

В школе обучались на русском языке. В первые годы нам было не до школы, думали, как выжить. Я поздно начал учиться, и в 1952 г. окончил 7 классов. Хотел получить образование в гор. Ленинабад Таджикской ССР, но комендант не дал разрешение. Мы в те годы только мечтали об учебе.

Мой адрес: Алуштинский район, с. Изобильное, ул. Виноградная, 16.

   
ПОСКА Февзи Умерович, родился 20 января 1926 года в дер. Къапсихор Судаского района.

В семье нас было трое: мама, я и сестренка. За политическую деятельность мой отец – Умер Мамед огълу Поска в 1929 г. был арестован и осужден на 10 лет каторги. После отбытия наказания, ему не разрешили вернуться в родное село, но так как жена была тяжело больна, местные власти оставили его в Капсихоре. В 1944 г. после освобождения Крыма от фашистских захватчиков, отца снова арестовали. Отбывал наказание в Иркутской области, где и умер в 1957 году.

Рано утром 18 мая 1944 года в дом вошли двое вооруженных солдат и сказали, что нас высылают. Дали 15 минут на сборы. Мы не могли понять, за что нас выселяют и не успели что-либо взять. Собрали нас возле табачного сарая и окружили автоматчиками. На крыше сарая установили пулеметы. Неожиданно начал стрелять пулеметчик, люди кричали и плакали, думая, что собрали на расстрел. Тяжело ранили Васфие Тохтар, Усеина Кашка, Османа Яйьях, Амет-Усеин Хадыра и др. При нас увели пулеметчика, якобы для наказания. Только через несколько лет узнали, как его “наказали” – он работал председателем сельсовета села Морское.

На машинах привезли на станцию гор. Федосия. Загрузили в скотские вагоны, то и дело слышались крики конвоя: “Давай, давай, скорей садитесь!”

В вагоне было очень много людей. Угол огородили простыней, поставили ведро, туда испражнялись – так решилась проблема с туалетом. Помню, 2-3 раза давали баланду и кусок хлеба. Никакого медобслуживания не было. В нашем вагоне умерших не было.

В пути были 21 день. Привезли на станцию Хилково гор. Бекобада Ташкентской области Узбекистана. Там нас расселили по колхозам и совхозам. Наша семья попала в отделение №5 ДВЗ №1 (подсобное хозяйство металлозавода). В первое время местные жители прятались, боялись нас, им внушили, что едут нелюди с одним рогом и глазом на лбу. Потом отношение к нам изменилось.

Нас, несколько семей, поместили в полуразвалившиеся кибитки. О выделении стройматериалов не могло быть и речи. Работали на овощных полях. Я работал ездовым на бричке.

В первый год умерла от тифа мачеха.

В нашей семье не было учащихся, мы все работали. В 1947г. меня по клевете арестовали и дали 10 лет заключения в ИТК.

До 1956 г. без разрешения коменданта нельзя было выйти из кишлака.

Мой адрес: Судакский район, с. Капсихор (Морское), ул. Озенбою, проезд 5, дом1.

   
Пугин Владимир Николаевич (Планджиев Нури), родился 23 февраля 1937 года в дер. Биюк-Ламбат, Алуштинского района в семье Шабана Асановича Планджиева и Ольги Корнеевны Полещук. Отец работал столяром-краснодеревщиком, мать трудилась на с/х работах. В 1939 г. был усыновлен Николаем Сергеевичем Пугиным и Сайде Асановной Пугиной (сестрой отца).

Отец Ш. А. Планджиев во время войны был ранен на Перекопе, вернулся в село, помогал партизанам. Брат отца Рустем за связь с партизанами был смертельно ранен немцами на глазах своего отца, который так же был ранен. С этими ранами дедушка был депортирован в Среднюю Азию, где и умер от ран. Другой дядя – Мемет был призван в Красную Армию 1939-1940 гг. был танкистом, судьба не выяснена. Сестра отца Фатьма – служила в Красной Армии связисткой на передовой с 1941-1945 гг. Выслана в Среднюю Азию в 1945г. Дядя Али – участник ВОВ (летчик, был ранен в боях под Житомиром, вылечился и остался в Житомире. Работал начальником полета).

Мой приемный отец ушел воевать в Красную Армию в 1941 г. Погиб в боях обороны Севастополя 23 мая 1942 года. После ухода отца на войну вместе с матерью Сайде перебрались с Алушты в дер. Биюк-Ламбат в дом деда Планджиева Асана.

В одной из бомбежек, я получил сотрясение мозга, поэтому в школу пошел с 11 лет.

Мама Сайде рассказывала, что 17 мая к ней приходил офицер, друг Н.С. Пугина и сказал, что завтра будут выселять татар из Крыма. Предложил ей со мной остаться в Крыму. А на вопрос: “А как же родители?” ответил: “О них забудь”. Мама не согласилась, а дед Асан заявил, что он провокатор и хотел заявить на него. Мама еле уговорила его дождаться утра. А утром пришли солдаты... Мама Сайде вручила мне узелок и все просила, чтобы я его не выпускал из рук. И только позже, когда помогал маме менять драгоценные вещи на продовольствие, узнал, что было в этом узелке. Часы, браслеты, монеты спасли моих родственников (11 человек) от голодной смерти. Единственную вещь – награду отца – мать сохранила. Я ее храню, как память об отце.

18 мая меня с матерью Сайде, дедом и бабушкой Планджиевыми погрузили в машины и вывезли из Биюк-Ламбата. Родная мать – Полищук О. К. с детьми Эмине (1936г.), Османом (1939г.) и родителями – отцом Корнеем и матерью Ариной остались в Крыму, как русские. Я их увидел летом 1958 г., когда с матерью Сайде приехал в Крым, где нам дали 24 часа на пребывание в Крыму.

А 18 мая нас погрузили в товарный вагон, где раньше перевозили скот. Люди сидели друг возле друга, сильно воняло. Мать кормила меня, чем могла. Никакой медицинской помощи не видели. Трупы выбрасывали из вагонов. Сколько суток были в пути, не знаю, но помню, что долго.

После долгого пути, нас погрузили на лодки и перевезли через р. Чирчик. Лодки были сильно перегружены и с мамой все время переживали, что они перевернутся. Выгрузили на берегу канала заросшим камышом, под открытым небом. За нами два месяца следил и слушал наши разговоры старик-узбек. Потом сказал, что кое-какие слова понимает, предложил помощь. “Настает зима, здесь бывает холодно”. Показал заброшенные стены, помог накрыть камышом крышу, вместо дверей было одеяло, посреди устроил сандал, который топили кизяком. Так перезимовали.

Через год переселились в с. Солдатское, в общежитие луб.завода в одну комнату, где проживали 8 человек, спали покатом на полу. Мать и тетя работали в столовой, остальные в луб.заводе.

В начале 1945 г. нас разыскала мамина сестра Шефкие, которая работала в банке в Булунгуре, Самаркандской области, и перевезла нас (четверых) к себе. В этом же году к нам приехала сестра бабушки – Шемьи-заде Тахтарова.

В 1946 году нас разыскала фронтовичка Фатьма Планджиева. В этом же году мы переехали в Янгиюль. Жили восемь человек в одной комнате банковского дома. Так как тетя Шефкие была банковским работником, а тетя Фатьма фронтовичка нам уже на 11 родственников выделили комнату и кухню, где мы проживали до 1962 года.

В 1959 г. тетя Шефкие получила земельный участок, и две сестры начали строительство дома на собственные средства. В 1969 г. мать Сайде, отец Шабан Планджиев с новой семьей (жена и 3 детей), тетя Фатьма (муж и 5 детей) на пути в Крым, вынуждены были остановиться в селе Новоалексеевке Херсонской области. Я же в 1969 г. поехал в Биюк-Ламбат (Малый Маяк) к маме Оле. Мать – Полещук О. К. оставалась и жила все это время в Крыму.

Мы пошли прописываться. Начальник паспортного стола, начальник милиции и начальник отдела органов безопасности сказали мне: “Мы тебя пропишем. А потом за тобой будет тянуться татарский хвост?” На что я ответил, что никакого хвоста не будет, т.к. знал, что мать Сайде не хотела разлучаться со своими оставшимися в живых родственниками и осталась жить в Новоалексеевке.

Прописался в Малом Маяке. В 1971 г. перешел на работу электриком в санаторий “30 лет Октября” гор. Алушты. В первый год работы моя фотография висела на “Доске почета” санатория. В 1974 г. был рекомендован на городскую “Доску почета”, но не попал за свои татарские корни. Как сын погибшего участника ВОВ должен был получить квартиру, не дали. Так и жил: по фамилии считался – русским, а по правам – крымским татарином.

С детства мечтал стать художником. В 14 лет преподаватель Художественной Академии им. Репина гор.Ленинграда, предложил все условия для обучения в Академии, но меня не отпустили из Янгиюля из-за комендантского надзора. Помню, когда мне исполнилось 16 лет, во время занятий в школе, в класс вошел комендант и со словами: “Мерзавец, что я должен тебя разыскивать? Почему не являешься на спецучет?” Дома мать разъяснила мне значение слов коменданта.

Помню, как в Средней Азии, мои бабушки просили меня следить, чтобы чужой не заходил во двор, когда они читали Коран и совершали намаз.

В 1976 г. женился на Васфие Идрисовой, внучке раскулаченного и сосланного в Казахстан Кемал Эмир-Али. Переехал в Мелитополь. Работал на предприятиях города электриком. В свободное время занимался художеством. Принимаю посильное участие в жизни крымскотатарского общества гор. Мелитополя.

   
Рашидова Эминешерфе, родилась 7 ноября 1936 года в дер. Къоз Судакского района.

18 мая 1944 года моему покойному брату Куртумеру должны были справлять поминки – 40 дней. После смерти брата отец заболел и слег. Его попросили пасти колхозных лошадей – вечером выгонять на пастбище, утром пригонять в конюшню.

18 мая 1944 года отец рано утром пошел за табуном. В поле его встретили два солдата и не отпускали. Больной отец лежал на сырой земле и умолял, чтобы его отпустили. Ему сказали, что сегодня его будут высылать. Отец плакал и просил, чтобы его отвели в сельсовет и выяснили кто он. В это время в наш дом зашли два пьяных вооруженных солдата и приказали нам за 15 минут собраться. Привели отца и тогда нам сказали, что всех татар высылают из Крыма. Всем, что было приготовлено на поминки, отец угостил солдат. Мы с младшим братом бегаем по дому, плачем. Наш старший брат Сулейман поехал в город продать вещи и купить что-нибудь из продуктов на поминки. Мама плачет, рвет на себе волосы, причитая: “Одного сына похоронила, другого живьем потеряла”. В то утро 18 мая у нас дома находились: отец Решат Дубаев, мать Авашерфе, сестра Гульсюм, я и пятилетний братишка Сейран. Жителей деревни собрали возле конюшни “Атлар араны”. Мы почти ничего не взяли с собой. Когда погрузили в машины, мы, маленькие дети, начали просить у мамы хлеба. Столько напекли на поминки и всё осталось в доме. Нас с машин перегрузили в скотские вагоны (не помню где это было) и повезли. Мама всю дорогу причитала, что потеряла сына. На каком-то разъезде поезд замедлил ход и мама увидала сына Сулеймана. Мама прыгнула с состава, брат прибежал, его схватили солдаты, но потом отпустили. Благодаря брату мы остались живы и не умерли в дороге от голода. У него были деньги и отец на остановках покупал нам хлеба. Помню, где-то возле моря наш состав остановился и долго-долго стоял. Люди плакали, все думали, что нас в море утопят.

Привезли нас в Узбекистан. Попали мы в колхоз Куштепа Самаркандской области. Всех заставили работать. Были под комендантским надзором. Чуть позже наша семья переехала в Карадарьинский район, отец работал коником в конюшне, дворником, сторожем, а мама работала уборщицей в конторе. От государства мы получили ссуду 5000 рублей. Эти деньги отец на руки не взял. Завсклад Ташмат ака уговорил отца купить на эти деньги корову. Купили корову, зарезали и продали мясо. Нам же досталось только голова. Когда заболела сестра Гульсюм, мы стали просить у Ташмат ака вернуть нам деньги. Он обманул нас и дал только часть денег. На них мы купили козу, остальные деньги мы так и не увидели. Сестра же умерла от дизентерии, ей было 18 лет.

Потом мы переехали в гор. Каттакурган. В 60-е годы продали дом и приехали в Крым. Нас на родину не пустили и мы были вынуждены остановиться в гор. Крымск Краснодарского края. Мать с отцом жили с надеждой вернуться на родину, но так и не дождались этого. Оба похоронены на чужбине, в Суук-Дере.

Слава Аллаху, мы сейчас живем на родине.

Ныне проживаю по адресу: город Симферополь, улица Артезианская, 44.

 
Решидов Басыр, родился в 1934 году в дер. Бешкуртка Сеитлерского района Крымской АССР. Моя семья состояла из: Феры Решидовой – мама, Решида Молладжанова – дедушка, Айше – бабушка, Аджире Решидовой – тетя.

18 мая 1944 года на заре меня разбудила мама. Я увидел двух солдат с автоматами и одного офицера, которые наблюдали за суетливыми сборами взрослых. Мама сказала, что нас увозят и надо одеваться. Поскольку меня разбудили позже, то не слышал, сколько времени было отпущено на сборы. Военные что-то разрешали брать, что-то нет, затем стали торопить и приказали выходить из дома. Мы взяли в руки что могли (много ли могут понести на себе 70-летние старики и две женщины?). Погнали нас на сборный пункт на другой конец деревни. Несколько часов держали людей на пустыре, не разрешая никуда отлучаться, даже по нужде. Затем подъехали грузовые машины, новенькие, с тентами (сопровождающий сказал, что это “Форд”). Загрузили до отказа, и привезли на Сеитлерский ж/д вокзал. Подогнали к составу грузовых вагонов, перрона не было, лестниц тоже. Люди с насыпи, подгоняемые прикладами, помогая друг другу карабкались в немытые с забитыми люками вагоны, оборудованные в два яруса. Не помню, сколько было семей в двухосном вагоне, но было ужасно тесно. На втором ярусе из не строганных досок, полумрак, много детей, духота. Воды не было. Останавливались на степных полустанках. От вагона одному разрешали сбегать за водой. Регулярного питания не было. Иногда кидали в вагон несколько буханок черного ржаного хлеба. Помню, один раз принесли бак баланды. Особая проблема была с туалетом. В основном пользовались щелями между двумя створками раздвижных дверей, дети днем, взрослые ночью. Медицинской помощи не было.

Так мы ехали около месяца. 12 июня сгрузили на станции “Голодная степь” в Узбекистане. Само название станции было зловещее и предрекало о том, что ждет нас впереди: солончаковая выжженная солнцем степь, голод, болезни и смерть. Но это было потом. А пока нас погнали, как скот, в пристанционную баню без деления по половому признаку. Баня имела одно отделение. Помылись уже поздно вечером. Ночевали в привокзальном садике под охраной военных. Утром появились представители местной власти и раисы (председатели) колхозов. Начался “торг”: каждый раис хотел взять здоровых и работоспособных. Нас, восемь семей, взял раис колхоза “Политотдел” Мирзачульского района.

Наш колхоз был самым нищим в районе. Создан он был перед войной, но не был достроен из-за начавшейся войны. Свободный жилой фонд состоял из десятка-полтора необжитых 2-х комнатных мазанок без окон и дверей, с очагом, камышовой крышей, земляным полом. Рай для всевозможных насекомых и грызунов. Питьевая вода – арычная.

Колхоз был хлопководческим. Людей на рассвете выгоняли на работу, техника начисто отсутствовала, основное “орудие” – кетмень (тяжелая мотыга). Тем, кто был в состоянии выйти на полевые работы, в обед давали баланду, сваренную из толченных злаковых зерен. Хлеба вообще не было. Из-за истощения и от грязной воды люди заболевали и, соответственно, лишались миски баланды. Медпомощь отсутствовала. Люди пухли и умирали. В первую очередь умирали старики и дети. Нормально похоронить умерших не было сил. Хоронили в едва вырытых могилах, из-за чего похороненные днем становились добычей для шакалов ночью.

За год “обживания” “Голодной степи” только две семьи прожили без потерь, две семьи полностью вымерли, остальные – по полсемьи. Оставшиеся сиротами дети стали воспитанниками детских домов.

Детям было не до учебы. Да и учиться было негде. Вернее, “школа” была – одна комната в правлении колхоза. В сентябре собрали два десятка детей, парты поставили в два ряда: на первом ряду был 1-ый класс, на втором – 2-ой класс. Учитель был один, он же колхозный бухгалтер. Язык – узбекский. Книг нет, бумаги тоже. В колхозной конторе брали старые газеты, разрезали, окунали в раствор из желтой глины, высушивали, писали карандашом. Но и эти “университеты” длились недолго. Уже в октябре нас “мобилизовали” на сбор хлопка, а затем забрали на фронт единственного учителя.

Наша семья без потерь пережила этот страшный год. В июне 1945 г. трудармию, в которой находился мой отец, перебросили из гор. Рыбинска (Ярославская область) в гор. Пролетарск Таджикской ССР. Однажды вечером он приехал на грузовике, погрузил нас и увез без разрешения районного спецкоменданта в гор. Пролетарск. Но от НКВД скрыться невозможно. Хорошо, что отцу удалось за эту дерзость избежать длительного срока заключения.

Таким был первый год спецпереселения. Впереди были еще долгих десять лет спецпоселения. Отзвуки тех страшных лет отдаются нам по сей день.

Мой адрес: город Евпатория, Спутник-1, улица Аксабай, 19.

   
Сеитвелиев Мурат – первым организовал комсомольскую ячейку в селе, а в 19 лет возглавил колхоз. Сабрие Бор-Батыркъызы принадлежала к знаменитому дворянскому роду Аргинских и родственники сватали ее за богатого, но Мурат и Сабрие были тайно влюблены друг в друга, и не смотря ни на что, вскоре поженились.

Когда началась Великая Отечественная война, Мурат добровольцем ушел на фронт, оставив жену и четверых дочерей Кевсерье, Асие, Усние и Мерьем (она родилась в первый год войны) в родном селе Ени-Сарай. Много горестей пережила семья в годы немецкой оккупации: была сожжена родная деревня, остались на улице. Помог друг семьи – Муждабаев, редактор газеты в Къарасувбазаре, и они жили в его семье до тех пор, пока не пришли долгожданные советские войска.

18 мая 1944 года стал еще одним черным днем в жизни семьи Сеитвелиевых и всего крымскотатарского народа. В Къарасувбазар согнали всех татар из окрестных деревень. В дер. Аргин во время погрузки в машины умерла женщина. Хоронить некогда. Вдоль дороги был вырыт окоп. В нем наспех и закопали покойницу. Остальных отвезли на станцию и погрузили в товарный вагон. До Урала ехали месяц. Мыться не было возможности, все завшивели. Еду готовили только на больших остановках. Кто успел захватить кое-какие вещи, менял их на продукты.

Выгрузили всех сначала в селе Гайны, а затем под дождем перегрузили на баржи. Девочка лет пяти все время плакала и причитала: “Алла, аякъчыкъларым” (“Боже, ноженьки”). У нее, видать, были перебиты ноги. Она вскоре умерла, и ее тельце просто сбросили в воду. А один мальчик лет шести-семи спросонья не понял, где находится, сам упал за борт и ушел под баржу.

Привезли их в поселок Керос, примостившийся у притока реки Камы. Здесь было 360 недостроенных домов. В 1927 г. зимой 360 раскулаченных семей зимой пригнали сюда пешком из Белоруссии. Кругом лес. Обессиленные люди стали возводить дома, да так и не достроили. Выжили только две семьи. В поселок один раз в год приходил катер, привозил продукты. Сабрие работала на лесозаготовке и жила в поселке Висляны Гайновского района Молотовской области. Это было последнее село вдоль реки. Туда не ходил никакой транспорт.

Сабрие с Урала написала письмо в Къарасувбазар друзьям мужа, сообщая о своем местонахождении. А Мурата на фронте застает страшная весть о том, что всех крымских татар выслали из Крыма. Он, как и предполагала Сабрие, написал своим друзьям в Къарасувбазар, и они сообщили ему адрес жены. В сентябре 1944-го он, наконец, получает отпуск и оправляется на поиски семьи.

От Кудым-Кара, куда он добрался поездом, до Гайны 300 километров. Мурат преодолевал их пешком, не обращая внимания на кровавые мозоли и волдыри. От районного центра до села Висляны дороги нет. Кругом болото. Мурат нашел лесника, который согласился помочь фронтовику. Так Мурат нашел семью и сразу стал хлопотать, чтобы разрешили вывезти ее хотя бы в райцентр. Несмотря на то, что грудь Мурата вся была в орденах, комендант отказал ему в этом. Тогда фронтовик в отчаянии выложил на стол свой партбилет, все награды, документы и написал заявление, в котором указал, что ему не разрешили перевезти свою семью и поэтому он бросается в реку Каму. Испугавшись последствий, комендант, наконец, уступил. Мурат поселил детей, жену, родителей в селе Пономаревке, а сам нанялся копать картошку, чтобы обеспечить своих продуктами на зиму. Затем… снова возвратился на фронт.

Сабрие же работала с сестрой Зейнеп на заготовке леса, в 30 километрах от села. Приезжала домой раз в месяц.

В 1946 г. Мурат демобилизовался. Грудь его теперь украшает еще больше наград, в том числе медаль “За победу над Германией”. Он приехал в город Заволжск и устроился на работу в подсобное хозяйство деревообрабатывающего завода Марийского бумажного комбината. Затем поехал село Пономаревку, чтобы забрать семью. На сборы много времени не потребовалось. Но внезапно умерла мама Мурата. Надо хоронить. Но где? Кладбище на песке. Подпочвенные воды чуть ли не на поверхности. Полная могила воды. На саван материи нет. Но пароход (иного транспорта здесь не существует) ждать не будет. И Мурат, не стыдясь слез, без савана, кое-как обмыв, опускает тело матери в могилу. До самой смерти он с горечью будет вспоминать и корить себя за то, что “бросил мать в воду и засыпал песком”.

В 1956 г. Мурат Сеитвелиев со своей семьей переезжает в Мелитополь, где жили родственники жены. С фронтовых лет он помнил, что военачальники называли Мелитополь “воротами Крыма”. В этом городе и похоронен Мурат со своей женой Сабрие. А Крым он очень любил и, живя в Волжске, часто рассказывал дочерям, какой он красивый – кленовый листочек на большой карте мира.

(Записала Миневер Идрисова)

0

7

СЕИТМУРАТОВА Айше родилась 11 февраля 1937 года в дер. Аджи-Эли Маяк-Салынского района Крымской АССР. Семья была большая - пятеро мальчиков и двое девочек: Аджимурат (1926 г.р.), Аедин (1929 г.р.), Неджип (1931 г.р.), Муедин (1934 г.р.), я, Недим (1939 г.р.). Отец – Сеитмурат Борсеитов (1885 г.р.), мать – Найме Борсеитова (1905 г.р.). Отца призвали на фронт 1 октября 1941 г. Младшая сестра Фатме родилась в феврале 1942 г., отец ее так и не увидел.

От соседа Макляка, который призывался в армию вместе с отцом и вырвался из немецкого окружения, мы узнали, что они были в одном обозе, но при бомбежке потеряли друг друга. И дальнейшая судьба отца не известна – пропал без вести.

Во время оккупации мы выжили благодаря тому, что у нас была земля и скот. Когда Красная Армия в апреле 1944 года освобождала Крым, у нас пытались отобрать лошадь. Мама побежала к офицеру и выпросила лошадь обратно. Брат и двое подпольщиков, которые прятались у нас в сарае, с красным знаменем выехали встречать передовые части Красной Армии. В это время их накрыл снаряд, брат чудом остался жив. У нас в доме остановился советский офицер, который вернул лошадь. Мама приготовила ужин, мы все радовались своим освободителям.

18 мая 1944 года, в 3-4 часа ночи нас будит мама, вся в слезах. В доме находились солдаты, которые пришли нас выселять. Офицер спрашивает у матери: “Где ваш муж?”. Мама отвечает: “Я должна спросить у вас. Он ушел с вами, вы пришли. А где мой муж?”. В ответ старший офицер достал деньги и протянул матери: “Возьмите, вам пригодится”. А солдатам приказал помочь нам собраться. Мама меня поднимает, а другой снова ложится, его поднимает, я засыпаю...

У меня была большая кукла, хотела взять ее с собой. Мне, по-видимому, сказали, что нельзя. Перед нашим домом был окоп. Я побежала туда, положила куклу, засыпала ее железками, склянками.

Забегая вперед скажу, что в 1961 г. я по путевке приехала в Алушту и посетила свою родную деревню. Иду по селу, закрыла глаза и как в тумане вижу, как бегу с огромной куклой и прыгаю в окоп. Я хотела дальше что-нибудь вспомнить, но тщетно. Видимо этот момент запечатлелся в моей детской голове. Сколько раз потом бывала я там, но себя маленькой больше не видела.

... Мама вышла из дома без куска хлеба, кое-что из вещей одела на нас. У нас была большая родня, и все мы жили в одной деревне. Собрали всех жителей – крымских татар в центре села, окружили солдатами. Выходить из круга не разрешали. Старые люди очень плакали. Из соседней деревни Палапан на бричках привезли людей и среди них был молодой скрипач. У него ничего на руках, кроме скрипки не было. Один из жителей сказал: “Агъламанъыз! Олур агъламагъа” (Не плачьте, хватит плакать!) и к парню: “Чал кеманени. Корьмесин гяурлар бизим козьяшларымызны” (А ну, играй. Чтобы они не видели наших слез). Сосед – дядя Макляк из дому принес большую кастрюлю сметаны, полмешка муки, матрац, две подушки, корыто и сковороду. Брата должны были призвать в армию и мама ему приготовила сухари. Сосед и это нам принес.

Мы, все родственники, попали в один вагон. Дядя ножом прорезал дыру в полу вагона, огородили одеялом и люди там оправлялись. При движении поезд качало, и сметана превратилась в масло. Из образовавшейся сыворотки мама пекла в дороге лепешки. На остановках мальчики приносили сучья, кирпичи, насыпали в таз песок и мама там выпекала лепешки. Не помню, чтобы в пути нам давали пищу. Вагон был двухъярусный, мы, дети, забирались на вторые полки и оттуда смотрели в окно. Не помню, чтобы в нашем вагоне были умершие, даже если и были, от нас, детей, видимо скрывали.

В начале июня 1944 г. прибыли на станцию Зербулак Самаркандской области Узбекской ССР. Приехали “покупатели” (председатели колхозов) и так как у нас было много мальчиков, нас всех посадили в одну машину и привезли в один из колхозов Хатырчинского района. Нас поселили в нескольких сараях. Месяц пробыли в карантине. Жара стояла невыносимая. Чтобы прокормить нас, мать вынуждена была ходить на базар и продавать наши вещи. Как-то она ничего не смогла продать, подходит старик и просит за ведро джугары (мука из просо) отдать бархатное платье. Мама не задумываясь сняла платье и осталась в рубашке. Так мы спасались от голода. Братьев, наравне с другими мужчинами, забрали работать на установку электролиний.

Мама и я заболели малярией. Больных машинами забирали в больницу. Боясь, что могут забрать и меня, я убежала в горы. От страха у меня прекратилась болезнь. В больницу увезли двоюродного брата Сафата, который оттуда уже не вернулся. Один мальчик нам рассказал, что Сафату сделали укол, от которого он не проснулся. Так убивали маленьких детей, а старших, как рабсилу отправляли работать.

Через несколько месяцев приехали старшие братья. Они поставили ультиматум начальству – мы без семьи не будем у вас жить и работать, так как мы не знаем, что с нашими родственниками. Так мы попали на вольфрамовый рудник Лянгар, где один из братьев в 16 лет стал работать слесарем. Мама работала на стройке, равняла дороги, складывала камни. Мама на четвереньках (говорила, что зимой было легче тянуть на санках) тащила камни. Она нас спасла. За эту адскую работу им выдавали хлебные карточки. В мои обязанности входили с 4-х часов ночи становиться в очередь за хлебом, так как все остальные шли на работу. Своим ростом до прилавка я не дотягивала, поэтому мне сшили торбочку, куда продавец складывала хлеб.

В первое время жили в земляных бараках. Каждый день хоронили по несколько человек. Обессиленные взрослые, дети 12-15 лет, на одеяле волокли мертвого человека. Эту картину мы, дети, запомнили на всю жизнь. И никакими силами, угрозами, пытками, нас не заставят забыть это. Почему мы, дети 44-го, оказались в первых рядах национального движения? Мы пережили страшную трагедию, потому что каждый из нас перенес голод и огромные страдания. Сегодня мы играли с соседскими детьми, а назавтра один из них уже не вставал… Мы, дети, ходили по базару и подбирали косточки, которые выкинули узбекские бабаи. В горах собирали съедобные травы и вечером готовили из них суп. Ни одной крошки на столе не было, мы все съедали. Если нам давали кусочек комкового сахара, мы его облизывали и клали в карман, таким образом, мы на неделю тянули эту сладость.

В Лянгаре мы прожили вплоть до декабря 1953 г. У мамы было высокое давление и ей не подходил высокогорный климат. Врачи дали справку, на основании которой комендатура выдала разрешение на выезд. В это время шла вербовка на строительство Хишрау ГЭС в Самарканде, и мы переехали туда.

В Лянгаре в 1946 г. я пошла в 1-й класс. В Чархине я продолжила учебу. Училась на русском языке. Старшие братья остались без образования, надо было работать и кормить семью. Брат Муедин с 12 лет начал работать столяром и проработал свыше 40 лет.

Я закончила школу в 1957 г. Мы все находились под комендантским режимом и выезжать из района в район нам не разрешалось. Как-то, когда училась в школе в Чархине, в 8-м классе, на выходные ездила домой, который находился в Пасдаргонском районе. Два района разделяла река. В воскресенье машина ехала в Пасдаргон, я поехала купить себе тетради. На базаре увидел меня комендант и говорит, чтобы в понедельник в Чархине пришла к директору школы и сказала, что меня посадят на пять суток ареста. Приехала в школу, плачу, учительница математика успокоила, пошла к директору, все ему рассказала. Директор защитил меня от ареста. Когда на второй день я встретила коменданта, он так злобно посмотрел на меня, но не тронул, ни слова не сказал. Так директор меня “отвоевал”.

В 1955 г. наша семья переехала в поселок при суперфосфатном заводе гор. Самарканда. По рекомендации учителя поехала на стадион и тренировалась легкой атлетике. На спартакиаде школьников я в числе других девочек должна была поехать на юношеские соревнования в Будапешт или Бухарест. Но за пределы Узбекистана депортированным нельзя было выезжать и мне не разрешили. Поступила в Самаркандский университет на исторический факультет, который окончила в 1963 г.

Наше счастье, что ни один из нас в эти страшные первые два года не умерли, выжили.

Если бы Тихий океан был бы чернильницей, то его бы не хватило, чтобы описать трагедию нашего народа.

Мы должны быть благодарны своим матерям, которые сами не ели, но сохранили жизнь своим детям. И, в первую очередь, памятники нужно поставить нашим матерям, которые ценой собственной жизни спасали нас.

   

Сеитэмирова (Джемилева) Фатма Люмановна, родилась 9 июня 1937 года в гор. Бахчисарай.

О депортации нам сказал мамин брат – Ибраим, которого перед депортацией комиссовали с фронта и отправили в командировку на Кавказ. Но дедушка в это не поверил.

Все мужчины нашего большого семейства были на фронте. Одного из маминых братьев, Мустафа Асанова, в военное время оставили в Крыму для подпольной работы. Но немцы его выследили, долго пытали в гестапо и расстреляли. Бабушку тоже арестовали и пытали, пытаясь узнать, где ее сыновья. Дядю Мустафа расстреляли за вокзалом (Эски-Юрт). По рассказам очевидцев, он сам рыл себе могилу. В этой же яме была расстреляна еврейская семья. Нашу семью друзья перевезли в Симферополь.

Поздно вечером к нам ворвались двое вооруженных солдат. Один из них приказал выложить все золото на стол. Мама – Асанова Эсма, ответила, что у нас нет никакого золота. Военный начал рьяно искать, разбрасывать все вещи. Открыл дверцы печки и, увидев там блестящую коробку, вышвырнул ее на пол. А там были мои елочные игрушки. Солдат от злобы стал топтать их ногами. Я реву, мама растерялась. Потом зашли еще двое военных и объяснили нам, что высылают всех крымских татар. Разрешили взять с собой до ста килограмм вещей на человека. Мы начали помогать маме собирать вещи в дорогу: сложили в матрасник перину, две подушки, одежду и, даже примус сунули в мешок. Погрузили нас в машины, которые вереницей стояли вдоль улицы. Дети подходили к водителям и просили, чтобы они покатали нас. На что они отвечали: “Вечером покатаем”. Вот и привезли нас на этих машинах на вокзал. Выгрузили прямо вовнутрь вагона. Вагоны были ужасно грязные, двухъярусные. Мы попали на верхний ярус.

Первые два дня пути нам ничего не давали есть. На третьи сутки раздали по несколько сухарей. Через неделю на больших станциях начали выдавать так называемый суп – баланду.

Никакого медобслуживания не было. Вагон был переполнен, крик, шум ужасный. Мы попали в самый первый эшелон. В туалет детей сажали в уголочек вагона, а взрослые, наверное, терпели, потому что при каждой остановке люди рассыпались кто куда.

В нашем вагоне умерших не было, но в других вагонах умерших оставляли у железнодорожной насыпи. Хоронить не давали. На больших остановках мама выбегала из вагона и искала свою сестру Анифе и Сальге – жену расстрелянного Мустафа-даи. Таким образом, мама их нашла, и дальше мы ехали все вместе.

Мы были пути 20 дней. Выгрузили нас в Узбекистане, в Сырдарье, в колхозе “Тельман”. Распределили по комнатам. Наша комната была самой “лучшей”: сырой пол, два окна без стекол, дверь закрывается. На соломенной крыше временами свисали змеи. Достали соломы, постелили на пол.

Наши женщины окучивали хлопок огромными узбекскими кетменями, которые еле поднимали. Вечером после работы они волокли кетмени, не в силах их поднять. Помню, мама в чайнике приносила с поля похлебку, которую им выдавали – это была вода, в которой плавали зерна пшеницы.

Через месяц нас разыскал Ибраим-даи. Ему по партийной линии дали направление в Янги-Юль, 10-й сад-совхоз, управляющим 20-го отделения, и он перевез нас туда. Там собралась вся наша родня, одиннадцать человек. Дали нам всем одну большую комнату – бывший склад. Мы сделали ремонт, перегородили комнату и пристроили коридор. Мама устроилась на работу швеей в райпромкомбинат. Дяде выдали мешок муки на семью, бабушка добавляла жмых и пекла лепешки зеленого цвета. Я ходила в детсад, где каждый ребенок приносил с собой дневной рацион хлеба в мешочке. По утрам няня ходила с чашкой патоки и ложкой мазала всем на хлеб. Каждый выставлял свой кусочек хлеба, а я – свой кусочек зеленой лепешки. И заметила, как няня переглянулась с воспитательницей и покачала головой. Я поняла, что у меня что-то не так, как у всех. Вечером рассказала об этом маме – она горько заплакала.

Училась я на русском языке, на родном языке разговаривать не разрешали. Нас презирали, называя “крымскими продажными шкурами”. В техникумах и институтах до 1956 года учились единицы, их считали счастливчиками.

Сейчас у меня двое детей – сын и дочь, трое внуков. Мой муж – Мустафа Саидмамедов – ветеран ВОВ, инвалид I группы.

В Крым мы вернулись в декабре 1993 года из гор. Чирчика.

На фотографии слева я, справа – Светлана Асанова, моя двоюродная сестра, дочь Мустафы Асанова.

Мой адрес: г. Симферополь, микрорайон Акмечеть, ул. Кемал Якуба, 33.

   
СЕЙТЬЯГЪЯЕВ Муса, родился 17 декабря 1930 года в дер. Къыргъыз Къазакъ Ак-Шейхского района.

Семья была большая: отец, мать, восемь братьев и четыре сестры. Я был самым младшим в семье. Перед депортацией ходили по домам и проводили перепись о составе семьи, о наличии скотины и пр.

18 мая 1944 года ночью зашли в дом трое вооруженных солдат, разбудили всех, поставили к стенке, не разрешали даже пошевелиться. Мама хотела на дорогу взять детям хлеб, но один из солдат пригрозил, что застрелит ее, если двинется. Брат схватился за пальто, но солдат ударил его прикладом. Они сказали, чтобы ничего в дорогу не брали, что нас буду кормить и стали проверять все комнаты, не остался ли кто-нибудь еще.

Привезли на станцию и загнали в товарные вагоны. Солдаты толкали прикладами и кричали: “Быстрее, быстрее залезайте”. В вагоне было очень много людей, даже пошевелиться было невозможно. Воды, туалета не было. В нашем вагоне Асине Ибадлаева родила девочку Замиру.

В пути ни разу не кормили и ничего не давали. Не было никакого медобслуживания. В соседнем вагоне умер старик и 2 дня его никто не забирал, потом оставили на вокзале.

В пути мы были 22 дня. Привезли нас в Узбекистан, в колхоз им. Энгельса Джизакского района Самаркандской области. Жили в сараях, кладовках, бараках. Работали на хлопковых полях. Еженедельно отмечались в комендатуре, позже – через каждые 15 дней. Въезд и выезд был запрещен, за нарушение режима строго наказывали.

После приезда в Узбекистан, умер отец, через месяц умерла мама.

В школе обучались на узбекском языке. До 1956 г. в техникумах и институтах учиться не разрешалось.

Мой адрес: Черноморский район, село Северное, ул. Гагарина 32.

   

Таирова Урие, родилась 14 мая 1909 года в дер. Бельбек Балаклавского района. В 1925 г. вышла замуж за Мемета Кемал-огълу.

А 1938 г. раскулачили семью мужа, его забрали. До сих пор не известно, где он похоронен. Урие с четырьмя маленькими детьми по решению собрания колхоза выслали за 60 километров от деревни. Куда идти, где найти приют? Направилась в Симферополь. С большим трудом нашла угол, устроилась работать на фабрику…

Вечером 17 мая 1944 года выкупала детей, на следующее утро встала рано, чтобы заняться домашней работой. Шум, крики – это односельчан сгоняли к ним во двор. Кое у кого в руках были узелки. Урие разрешили взять пять килограмм муки. Привезли на ст. Сурень, там продержали двое суток. В вагоне находилось около пятидесяти человек. Вагон “запечатали”, никого не выпускали. Замучили вши.

В пути были 24 дня. На одной из станций стояли 5 суток. Там она потеряла дочь, которая пошла с чайником набрать воды. Поезд внезапно тронулся, дочка не успела сесть в вагон. Урие хотела выброситься в окно. Но в вагоне ехали бывшие военные крымские татары, они ее успокоили, сказав, что дочь села в другой вагон.

Привезли их в Узбекистан, на станцию Сырдарья. Одну часть татар оставили работать в колхозе “Большевик”, другую отправили в Бекабад.

“Словами не передать все страдания” – так говорит Урие апте. Выделили “дом” без дверей, окон, пол земляной. Нашли одно одеяло, завесили дверь. В доме находилось две семьи. Выделяли на месяц детям по 200 грамм муки и 500 грамм для матери. Бригадир-узбек въезжал на лошади в дом и плеткой выгонял на работу. Поднять кетмень не было сил. От голода дети начали пухнуть. У сестры оказались сохраненные золотые часы. Их обменяли у таджика на зеленые помидоры.

Семья дяди Ибраима попала на Урал. Он разыскал Урие и семью тети, которая проживала в колхозе им. Сталина, Аккурганского района. Комендантский режим не позволил объединить две семьи. Дядя решил: останутся живы или умрут, но будут вместе, будет кому сообщить его семье на Урал. Семья Урие жила в отделении №2, а тетя – в отделении №5. Разъединял их канал на расстоянии три километра. Тайно от коменданта погрузились в лодку, взяли свое “богатство” – одну кастрюлю и через канал переправились на другой берег. Было холодно, шел снег, голодные, еле-еле преодолели эти 3 км. Тетя нагрела воды, попарила их, 3 дня пролежали на печи, чтобы не заболеть.

14 лет прожили в этом колхозе. В школу дети не ходили, все работали на хлопковых полях.

Эта мужественная женщина воспитала 4 детей, имеет 11 внуков и 40 правнуков. Когда рассказывала про свою жизнь, не могла сдержать слез: “Очень издевались над крымскими татарами”.

Сейчас Урие апте живет по адресу: г. Бахчисарай, улица Краснофлотская, дом 31.

(Со слов Урие апте записала М. Идрисова)

   
Томакова (Абдураманова) Дамира Абдурамановна, родилась в 1936 году в дер. Чоргъуна Балаклавского района Крымской АССР. Мои родители: отец – Абдураман Бекиров (1913 г.р.) и мать – Мунивер Кубединова (1912 г.р.) родились и жили в дер. Уркуста Балаклавского района. Отец – завуч и учитель истории и географии (закончил Симферопольский педагогический институт), а мать – учитель начальных классов (училась в Ялтинском педагогическом училище), работали в местной школе. В 1938 году в дер. Старшуль родилась моя сестренка Ленмира. В 1941 г. отца назначили директором 7-летней школы дер. Уркуста, но началась война…

Отец и его братья Якъуб и Юсуф Бекировы ушли на фронт и не вернулись… Пришло извещение, что мой отец – старший сержант Абдураман Бекиров, проявив геройство и мужество был убит 4 марта 1943 года в боях под станицей Черкесский Краснодарского края.

Ночью 18 мая 1944 года два советских солдата ворвались в наш дом и с криками: “Собирайтесь, вас выселяют, уже все ваши на кладбище”, направили на нас дуло автоматов. Мы только проснулись и ничего не могли понять, а мама пыталась им объяснить, что она только что после операции и не может быстро двигаться, просила разрешения сходить через огород к своему отцу, но солдаты стали пугать и стрелять вверх. “Мой муж тоже солдат, как же вы можете?” – причитала мама. “Пожалев” нас, они разрешили взять на два дня еды, а моя сестренка ухватилась за свою куклу. В суматохе мы оставили все документы, из-за чего в дальнейшем приходилось очень трудно.

В депортации по зубам нам определили возраст, и, преднамеренно искажали наши данные в свою пользу. Так, мне написали 1938 год. На два года позже вышла на пенсию, не сумев доказать ошибку.

Когда мы прибежали под дулом автоматов на кладбище, все село было уже там. Оказалось, что наш дедушка напомнил о нас, а так мы бы и остались одни, не подозревая о том, что всех крымских татар в одночасье решили насильственно выселить из Крыма. Поистине, жестоким фантазиям тирана нет предела. А верноподданное окружение готово по первому же зову выполнять безумные приказы чудовища в лице главы государства... Уже всё было готово к отправке людей.

Нас запихали в скотские вагоны, без окон, двухъярусные, а засов не могут закрыть. Опять беда! Меня вырывают из рук дедушки Кубедина, его заталкивают в другой состав. Так мы оказались на Урале, а семья дедушки – в Средней Азии, в с. Мирзачуль, по названию местных – Голодная степь.

Выгрузили нас где-то на 15 день в селении Мадары Марийской АССР. Кругом лес, местных людей не видно. Расселили в длинных бараках с ярусами. Не успели опомниться, как погнали на рубку и свалку деревьев, в том числе и детей. Ни школы, ни больницы не было. Кругом грязь, клопы, вши, комары... В общем, привезли на вымирание. Взрослые поговаривали: тем, кто умер в пути, повезло больше. Только терпение и сплочённость помогли выжить нам в этих, поистине, чудовищных условиях!

С места на место нас переселяли три раза. Обещали через месяц увезти, но пробыли мы там десять каторжных лет, до 1954 г. В школу с сестрой ходили через день (так как была одна пара обуви и одежды) за 9 километров от нашего селения, учились на русском языке на отлично. Переболели все остиомиелитом (туберкулез костей). Каждый день кого-то хоронили, люди впадали в отчаяние, но верили в справедливость и не держали зла на другие национальности, хотя и часто слышали в свой адрес слово “предатели”. В школе дети писали ручками в тетрадях, а нам, крымским татарам, учителя давали старые газеты и мы писали на полях карандашом. Чуть позже мы научились собирать клюкву, продавали ее или меняли на тетради и хлеб. Я с мамой ходила отмечаться в спецкомендатуру. Люди нас жалели и помогали, кто чем мог.

Все эти годы наш дядя Сейфутдин, брат мамы, искал нас по всему Советскому Союзу, где находились на высылке крымские татары. И вот мы едем в Узбекистан, к родным. И опять всё сначала, в который раз обустраиваться приходится… Взяли участок и постепенно втроём ( мама, я и сестра) построили маленький домик.

Я заочно закончила Ташкентское педагогическое училище (начальные классы), а сестра – Ташгоспединститут (русская филология). Так мы продолжили династию учителей. Кроме родителей, учительницей была мамина сестра Кевсер, а потом и мой муж – Мустафа Аметович Томаков (историк) и моя дочь Эльвира (психолог). В общей сложности я проработала в гор. Гулистане учителем 39 лет, а муж – 30 лет. Он родом из Айсереза Судакского района (1937-1999). Похоронен в селе Садовое Нижнегорского района, куда мы переехали в 1990 году, продав за бесценок построенный дом в Узбекистане. Не прописывали 2 года в спецпереселенческом домике, приобретённом на свои сэкономленные учительские оклады. В двух комнатушках жили семья моей старшей дочери Гульсум Томах (по профессии она – оперная певица), семья моей сестры Ленмиры, моя мама, муж и младшая дочь (всего 10 человек). На работу не принимали даже на обрезку деревьев, так как не было прописки. Общими усилиями построили еще 2 комнаты, зарабатывая на продаже садовых плодов и огорода. Так моя дочь (теперь она заслуженная артистка Крыма) и зять Ферат Меметов (скрипач по образованию) стали “челноками” на Родине. Это было ещё одно запланированное удушение крымскотатарской интеллигенции и испытание на выживание. И это испытание мы, как впрочем, и тысячи крымских татар, с достоинством выдержали, и доказали свою преданность крымской земле, трудолюбие и порядочность, высокообразованность и талант!

И нет уже в живых мамы, сестры Ленмиры и мужа, но жизнь продолжается, и я счастлива уже тем, что прах их покоится в родной крымской земле, а советским сатрапам не удалось сломать мой народ и ассимилировать, растворить в чужом этносе. А мои дети сделают всё, чтобы трагедия 1944 года не повторилась никогда!

В настоящее время проживаю в Евпатории рядом с дочерью Гульсум. Она работает солисткой Крымской Государственной филармонии в гор. Симферополе, ее муж Ферат Меметов – директор крымскотатарского ансамбля “Хайтарма” в Евпатории. Младшая дочь с семьей проживает в Москве.

Мой адрес: город Евпатория, улица Сытникова 6/10.

 
Топузов Длявер Гафурович, родился в 1933 году в дер. Корбек Алуштинского района. Наша семья состояла из: мамы – Фатиме Топузовой (1908 г.р.), сестры Джеваир (1928 г.р.), меня и брата Эскендера (1938 г.р.). Отец – Гафур Топузов был коммунистом, до войны работал зам.председателя райпотребсоюза гор. Алушты. Во время оккупации его оставили на подпольной работе. Хорошо помню, как перед приходом немцев наши из складов райпотребсоюза вывозили продукты в лес для партизан. Отца во время оккупации два раза сажали в тюрьму, но местные жители собирали подписи и его освобождали. В третий раз уже никто не смог помочь отцу, его забрали гестапо в гор. Ялта, где, как мы слышали, его расстреляли в колодце. Больше о нем ничего не знаем.

18 мая 1944 г. около трех часов ночи нас разбудили стуком в двери. Мы перепугались, мама открыла дверь, стоят два солдата, в руках автоматы. С криком “Собирайтесь! Вам 15 минут на сборы, вас выселяют”. Мама отвечает: “Вы, наверное, ошиблись. Моего мужа немцы расстреляли”. В ответ: “Мы ничего не знаем, собирайтесь. На каждого еды по пять килограмм”. Старшей сестре 16 лет, мне 11, что мы могли взять!? Один солдат наблюдал за нами, второй осмотрел двор и опять вернулся. Мама сказал мне: “Иди развяжи корову и выпусти баранов”. Я схватил нож, отрезал привязанную веревку и отпустил среди ночи корову.

Было темно, когда нас вывели в “Харманлар” – это центр деревни. От центра собравшихся людей вывели на край деревни – “Айлянма”. Нас там продержали под открытым небом до заката солнца. Машины вывозили с утра. К вечеру нас, пять семей, погрузили в одну машину, ноги свисали за бортом. Ночью привезли в Симферополь, на ж/д вокзал. Машины подогнали впритык к вагонам и загоняли людей вовнутрь. Пока до нас дошла очередь – вагон заполнился. Водитель отказался подавать машину в другой вагон. Нас сбросили прямо на землю. Вагоны высокие, мы еле забрались в другой вагон. В вагоне было семей 15, за нами закрыли дверь. Закрытыми ехали около суток. Туалета, воды не было. Кормили один раз в сутки печенным хлебом из горелой молотой пшеницы, кушать было невозможно. Еще помню давали горячий суп из листьев капусты.

Медицинского обслуживания не было. Умерших в дороге оставляли прямо на шпалах, прикрывая какой-нибудь тряпкой.

В пути были две недели. Привезли нас в Узбекистан, гор. Бекабад, ст. Хилково. Потом погрузили в ж/д платформы и повезли на плотину, где строился мост через реку Сырдарья. Разместили нас в землянках, где до нас содержали военнопленных. В каждой землянке мы жили по 5-6 семей. Первые дни было очень трудно. Болели малярией. Пили грязную, мутную воду из Сырдарьи. Хлеб выдавали работающему по 500 грамм, на иждивенца – по 200 грамм. Потом по вызову наших родственников мы переехали в совхоз №2 ДВЗ, в подсобное хозяйство Фархадской ГЭС.

В первые дни депортации умирали очень много наших соотечественников. Из больницы совхоза на арбах штабелями вывозили мертвых. Копать могилы было некому, рыли небольшие ямы, туда и бросали умерших. Днем хоронили – ночью шакалы таскали похороненных.

Мать работала поваром в детском саду. Она одна поставила нас, троих детей на ноги. Ей в те годы было 36 лет.

Каждый месяц ходили к коменданту на подписку о невыезде. Свободного перемещения не было. Если поймают за пределами спецпоселения – 20 лет тюрьмы.

Несмотря на все трудности, мы выжили. Младший брат ныне проживает в Петербурге, он – профессор, зав.кафедрой мединститута. Мне же не пришлось учиться.

Мой адрес: г. Симферополь, микрорайон Фонтаны-3, ул. Сельби, 14.

   
Уркумет Эреджеп Хуртумер-огълу, родился 15 февраля 1926 года в дер. Ускут, Алуштинского района.

Семья состояла из шести человек: мать, брат, я, и три сестренки.

Ранним утром 18 мая 1944 года нашу семью разбудили крики автоматчиков. Когда они ворвались в дом, приказали: “Собирайтесь”. Объявления о депортации не было. Разрешили взять до 15 килограмм груза. На сборы дали 10 минут. С криками, оскорблениями нас выталкивали на улицу. Кто что успел схватить, то и взяли. Я сунул в карман машинку для стрижки волос. Один из солдат это увидел, достал из своего кармана рожок с немецкими патронами, положил на полку, сделал круг по комнате и вроде нашел патроны, предъявил мне обвинение в пособничестве немцам и нахально потребовал машинку.

Всё население деревни – в основном стариков, женщин и детей, военные собрали во дворе школы, и опять с криками, оскорблениями и угрозами толкали в спины автоматами и погрузили в грузовики.

Через перевал “Алакат бугаз” повезли в Симферополь. Когда привезли на вокзал, окруженный автоматчиками, тут же подогнали машины к вагонам, разгрузили в вагоны для перевозки скота. Кругом плач, крики, стоны. Солдаты же, не обращая внимания на наши отчаянные крики, машинально загоняли людей в битком набитые телячьи вагоны.

Не помню сколько людей было в вагоне, да и кто считал? Невозможно описать весь этот ужас… Никакой воды и туалетов не было. За все время пути кормили всего четыре или пять раз мисочкой баланды. Никакого медицинского обслуживания не было, даже не было вопросов о состоянии здоровья беременных женщин, которые рожали в этих же вагонах, и слабых детей.

Очень много людей умирало в пути, иногда сутками эти покойники ехали в этом же вагоне, или же просто приходилось сбрасывать на пятиминутных остановках, в лучшем случаи хоронили наспех, только успев закопать.

За 18 суток пути потеряли половину родных. Мы попали в Нижне-Чирчикский район Ташкентской области Узбекской ССР. С 1944 по 1956 гг. мы все числились как спецпереселенцы с ограниченными правами передвижения, т.е. не имели право покидать границы поселка без специального письменного разрешения от местных властей и комендатуры. Нарушение каралось 10-15 годами тюремного заключения.

Встретили нас на местах, как зэков, оскорбляя и укоряя, как предателей родины. Нашу семью, заселили в одной конюшне с другими 20-ю семьями. Спали на соломе. Работали в основном на хлопковых полях и стройках, и на узбека – за кусок хлеба. Чтобы выжить, приходилось работать по 12-15 часов в день за кусок хлеба. Не многим пришлось выжить, и особенно, тем у кого не было в семье мужчин.

Ни денег, ни стройматериалов на строительство домов не давали.

В нашей семье все выжили, так как мы с братом работали. Отца забрали еще в 1937 году, как мусульманского деятеля. Обучение в школе проходило на русском языке.

Сейчас живу в Алуштинском районе, село Приветное (Ускут), ул. Горького 14-б.

   
Усеинов Адиль, родился 6 июня 1934 года в гор. Симферополь (предок родом из дер. Отузы Судакского района).

Семья: мать Шефика Усеинова (1912 г. р.), брат Наиль (1931 г.р.), отец Мемедулла (1907 г.р.) – журналист, редактор, переводчик, работал в КрымГИЗе, газете “Къызыл Къырым”, умер 26 апреля 1940 г. от менингита. Семья наша жила в гор. Симферополе, по ул. Нижнегоспитальной, 35. С началом фашистской оккупации Крыма мы переехали в Отузы, в большой дедовский дом к бабушке Асие, куда приехали все сестры и невестки матери с детьми, их мужья были на фронте. А нам всем вместе было легче выжить.

18 мая 1944 года рано утром в дом ворвались солдаты, приказали собраться и выходить. Мать успела взять узелок с документами, кое-что из еды. Нас привезли на станцию Феодосия, погрузили в скотские вагоны, крики и плач стояли невообразимые. Мы с родственниками попали в один вагон. Эшелон шел без остановки несколько суток. Ни о каком медобслуживании и питании не было речи. В степях на коротких остановках мать умудрялась найти воду, развести огонь и сварить в казане какую-нибудь похлебку, спасло и то, что рядом были родные.

18 июня прибыли в Карадарьинский район Самаркандской области. Нас отвезли в кишлак Каттамин, поселили несколько семей в глинобитной каморке без окон. Сильно страдали от жары и голода. Гоняли нас на работу на хлопковые поля, люди не выдерживали жары, пили из арыков мутную воду, болели малярией. Бригадиры-узбеки очень зверствовали, били плетками, выгоняли на работу даже больных. Однажды один сильно ударил меня по голове кетменем. Мать заголосила: “Аллах, джезасыны вер, мен де горейим!” Это было страшное проклятие! Через некоторое время на глазах у матери этот бригадир погнался на лошади за беглецами и на полном ходу врезался головой в дерево.

В 1947 г. умерла бабушка Асие. Вернулся с фронта старший брат матери Керим, офицер, помог нам перебраться в гор. Самарканд. Я там учился в узбекской школе, потом – в вечерней, работал в кислотном цехе винно-водочного завода. Обо всем происшедшем я много размышлял, записывал свои мысли, в душе зрел протест против чудовищной несправедливости. В год юбилея Сталина – 1950 г. я в своей тетрадке излил всю накопившуюся ненависть к кровожадному правителю в форме стихов. Забыл тетрадку с записями в школе в столе. Ее нашел и тут же услужливо доставил “куда надо” наш комсорг. Меня арестовали 23 сентября 1950 г., осудили за антисоветскую агитацию (ст.58 п.10), приговорили к десяти годам. Долго возили по Союзу, ни в одну колонию меня, малолетнего политического не брали. Отсидел в колонии в Березовке Красноярского края 4 года, после смерти Сталина 22 августа 1954 г. освободили, по постановлению Президиума Верховного Суда Узбекистана от 30 июня 1989 г. реабилитирован за отсутствием в действиях состава преступления.

С 1956 по 1989 гг. был руководителем инициативной группы крымских татар микрорайона улиц Куйбышева, Менделеева в гор. Самарканде, неоднократно ездил в Москву в качестве представителя от Самарканда, окончил исторический факультет Самаркандского государственного университета.

Более десяти лет поработал в школах гор. Самарканда, вернулся в Крым в 1989 г. Живу с семьей в с.Трудовое Сакского района, с 1989 по 2002 гг. был на должности председателя местного меджлиса с. Трудовое.

   
Усеинова Сиза Мустафаевна, родилась в 1938 году в гор. Бахчисарае. Наш дом находился во дворе старого военкомата, стоит он и поныне. В семье было 5 человек: мама, две сестры, я и сестренка. Бабушка забрала меня и сестру на три дня к себе в деревню Шули. Отец находился в трудармии.

18 мая 1944 года рано утром нас разбудили солдаты и сказали, чтобы одевались, взяли необходимые вещи, продукты и выходили из дому.

Привезли на станцию гор. Бахчисарая. Машины подогнали к вагонам и выгрузили туда. Мы жили среди русских и знали русский язык. Сестра кричала, чтобы отпустили нас, что наш дом близко, но ее никто не слышал. Мама искала нас, металась с одного вагона в другой, но ее везде выталкивали. В дороге нас нашел отец.

Привезли в Узбекистан, в Ташлак. Каждый день после работы отец отводил нас в сторонку, выбирал у нас вши. Он наверное думал, что только у нас вши. Вскоре отец заболел, его отравили в больницу, где он и умер. Потом от голода умерла бабушка. Меня и сестру определили в детдом. Я заболела, положили в больницу. Помню давали кусочек черного хлеба, но из-за болезни я не могла его есть, поменяли на сушеный урюк. Потом заболела сестра, наши койки находились рядом, через два дня она умерла.

Мать попала в Самаркандскую область, гор. Джамбай, 69-й разъезд. Ее выслали 19 мая, им не хватило вагонов. У кого были маленькие дети, всех отправляли в колхоз. Мама боялась, что ее тоже отправят в колхоз, поэтому хваталась за любую работу. Ночами грузили свеклу в вагоны. Днем брала с собой сестренку, привязывала ее веревкой к дереву. Сестренке было 1,5 года.

Вернулся с фронта мамин братишка, выхлопотал разрешение, они приехали в Маргелан и забрали меня из детдома.

Сейчас проживаю в Первомайском районе, село Сусанино, улица Трудовая, 22.

   
Усеинова (Аблякимова) Эмине Бекировна, 1939 года рождения. Родом я из дер. Кутлак Судакского района, отец Бекир Абляким-огълы Мазин 1904 г.р. – до высылки его забрали в трудармию.

18 мая 1944 года дома были мама Хатидже Амет-къызы (1909 г.р.), брат Абляким (1930 г.р.), сестра Анифе (1936 г.р.), я и сестренка Асие шесть месяцев от роду. Помню солдата, который что-то жестами пытался объяснить маме, а она не понимала по-русски, металась по комнатам. Мы жили на втором этаже двухэтажного дома. На первом этаже жил дядя с женой и двумя детьми, они приехали в начале войны из Керчи и наша старая бабушка Эсма. Мы с сестрой от страха плакали навзрыд, а мама надела себе на шею Коран и схватила на руки сестренку. Солдат нам попался добрый, он помог маме собрать вещи – сам накидал в узел вещей, одно шерстяное одеяло (оно пригодилось нам на Урале, из шерсти мама связала нам носки).

Жителей собрали на кладбище. Пока шли, мама все время читала молитвы, думали, что нас ведут на расстрел. До темноты сидели на кладбище, потом нас погрузили в пришедшие машины и повезли до Феодосии. Брат развязал в сарае нашу корову и выпустил, а она кричала нам вслед.

На станции нас погрузили в вагоны, была страшная теснота, помню, что очень хотелось пить. Во время коротких остановок мама бежала в степь, находила сушняк, разводила огонь и быстро что-то нам варила. И когда раздавался гудок, хватала кастрюлю с огня и бежала в вагон. У меня все время был страх, что мама не успеет и останется в степи.

Нас привезли в гор. Молотовск (Пермь), потом погрузили в старый пароход, полный вшами. Довезли до Красновишерска, а дальше на барже по реке Вишера вверх 150 километров до деревни Вая, дальше были еще несколько деревень и всё. Поселили нас на лето в бараках, потом зимой подселили в деревне в дома. Младшая сестренка Асие умерла зимой от холода. Мама уходила на работу, мы – три маленькие девочки оставались одни в холодной комнате. Брат с 14 лет пошел работать – сопровождал сани, которые доставляли продукты по замерзшей реке вниз в Красновишерск и обратно. В 16 лет он отпросился у коменданта, чтобы учиться в Красновишерском ремесленном училище, работал на бумажной фабрике.

В 1947 году нас разыскал отец и прислал вызов в совхоз Паласс Ленинабадской области (он там работал садоводом). Комендант вызвал маму, дал ей вызов и пригрозил, что если мы за сутки не уберемся из дер. Ваи, то он вызов отберет и сказал, что катер на Красновишерск (единственный способ выбраться из Ваи) уже ушел. Катер приходил за три летних месяца всего три раза. Это был май 1947 года. Мама собрала нас с сестрой (на ногах вязаные чоботки) и мы пошли по лесу, вдоль телеграфных столбов. Шли 12 километров (это мы потом узнали). Дошли до какого-то леспромхоза, там нам встретился добрый человек, спросил откуда и куда мы идем. Потом позвонил в Красновишерск, затем коменданту дер.Ваи, сказал, чтобы вернулись в ближайшую деревню и что катер будет утром. Нам пришлось снова идти 12 километров, снег растаял, внизу подо мхом лед. Дошли до дер. Гостиная, переночевали у родственников, а утром действительно пришел катер. Добрались на нем до Красновишерска, зашли к дяде Умеру, забрали нашу бабушку Эсму, брата с нами не отпустили с фабрики, ему нужно было отработать после учебы. Потом вчетвером с мамой, сестрой и бабушкой 20 дней добирались до Ленинабада.

Переболели всеми болезнями: и тифом и малярией, чего только не пришлось пережить. Уже в Таджикистане в совхозе Паласс я пошла в школу, училась на русском языке. Окончила Ленинабадское медицинское училище, много лет работала акушеркой.

Мой адрес: Сакский район, село Трудовое, ул. Парковая, 25. (Записала дочь Гульнара Усеинова).

0

8

Февзиева (Аблаева) Сеза, родилась 29 января 1937 года в гор. Бахчисарае. В мае 1942 года родилась сестренка Фадьме. Отец воевал на фронте. На момент депортации в нашей семье было шесть человек, с нами жила бабушка с младшей дочерью. Самой старшей из нас было 8 лет, средней 6 лет и младшей 2 годика.

18 мая 1944 года на рассвете, когда мы спали, раздался сильный стук в двери. Мама открыла – стоят трое вооруженных солдат и говорят: “Быстро собирайтесь, 15 минут вам на сборы”. Мама стала плакать и спрашивать: “Куда собираться? У меня трое маленьких детей и старая мама, дочка маленькая лежит с высокой температурой”. Солдаты и слушать не захотели, только разрешили взять с собой немного продуктов и несколько детских вещей. Солдаты принесли одну тачку на три семьи и погнали нас пешком за тачкой до ж/д вокзала. Я взяла на спину больную сестренку. Мы жили недалеко от вокзала и когда нас пригнали туда, то увидели во фруктовом саду под деревьями плачущих людей. В основном это были старики, женщины и дети, мужчины воевали на фронте. Никто не знал, что с нами будут делать, все думали, что везут на расстрел. Потом подали скотские вагоны с маленькими решетчатыми окнами, внутри двухъярусные нары. Наша семья поместилась на верхний ярус, и все дни этого страшного пути, мы, дети, не спускались сверху.

В вагоне было очень много людей, воды и туалета не было. На остановках, если открывали дверь, люди выбегали в поисках воды и еды. Медицинской помощи не было, если умирали в пути, то умершие находились вместе с живыми. Мы все в вагоне завшивели. Когда поезд останавливался, солдаты выкидывали из вагонов умерших. В нашем вагоне одна женщина родила двойню, роды принимали тут же ее соседи по нарам.

3-го июня наш эшелон прибыл на станцию “Скобелево” Ферганской области Узбекской ССР. Нас погрузили в машины и повезли на санобработку в баню. Распределили по колхозам. Наша семья попала в кишлак Кочкарчи. Поселили нас в узбекском доме, где не было полов и окон. Маму сразу же отправили работать на хлопкозавод, работала в три смены по 12 часов. Летом 1945 г. от голода умерла младшая сестра, мама с бабушкой ее обмыли, завернули в какие-то тряпки и похоронили. Потом могилку не могли найти – затерялась. На следующий год все тех, кто работал на хлопкозаводе, переселили в заводские бараки, где мы прожили почти 30 лет.

По прибытию в места поселений, нас сразу же поставили на спецучет, с 14 лет каждый депортированный обязан был в определенный день и час ходить на подпись. Из города выезжать запрещалось, нарушение каралось тюрьмой.

Мы в школу не ходили, так как надеть нечего было. Вместо школы мы с сестрой ходили на ж/д вокзал собирать мелкие орешки угля, которые продавали на базаре. В летние дни мы рвали траву, клевер и тоже продавали на скотском рынке. Мама приносила с завода хлопковые семена, мы их жарили и ели. Таким образом, мы выжили и не умерли от голода.

В 1946 г. пошли в 1-й класс, маминой сестренке было 11 лет, мне – 9. Учились в русской школе, знали только татарский язык. Мама сшила нам форму из крашенной бязи, на ногах были калоши, ходили в фуфайках. Мы рады были учиться, потому что в школе давали бесплатную еду. Мы забыли вкус молока, сахара. С нами в классе учились дети из детдома и мы им завидовали: они были одеты и питались лучше нас.

Мы не знали, жив ли отец. Оказалось, что он находился в трудармии, работал на шахте в Молотовской области. Он через знакомых разыскал нас, но его к нам не отпустили. Так и переписывались до 1953 г., пока не умер Сталин и нашему народу стало легче жить. 18 марта в сопровождении работников НКВД отца привезли к нам, сразу поставили на спецучет в комендатуру. Отца я увидела через 12 лет, когда училась в 7-м классе.

В 1954 г. мы с сестрой закончили 8 классов, пошли к коменданту просить разрешения ехать учиться в другой город. Нам дали разрешение, но с условием, чтобы сразу же по приезду стать на учет. Поехала в Коканд и поступила в медицинский техникум. Ходила каждый месяц на подпись о невыезде, пока с крымскотатарского народа не сняли комендантский режим в 1956 г.

Мы – дети войны, три года были под бомбежкой, видели все ужасы оккупации и депортации своими детскими глазами. Нам уже по 70 лет, кто вернет наше отнятое счастливое детство?

Мой адрес: город Симферополь, микр-н Акъмечеть, улица Кемаль Якъуба, 36/1.

   
Хайхы Февзие Мемет-къызы, родилась в 1938 году в дер. Ускут Алуштинского района. Семья состояла из 4 человек: мать Анифе, я, сестры Райфе и Эминегуль.

В 3 часа ночи 18 мая 1944 года с криками и угрозами в дом ворвались два краснопогонщика с автоматами. Они дали нам десять минут времени на сборы и сказали: “Еды берите только на три дня, потому что она вам не пригодится, все равно вас будут расстреливать”. Затем с криком и матом вытолкнули нас на улицу. Вот таким образом нас прогнали с родного дома. Мама растерялась, мы успели взять только шесть булок круглого хлеба, который мама испекла накануне.

Все население Ускута, а это старики, женщины и дети, НКВД-шники собрали на школьной площади, и опять с криками, оскорблениями, угрозами, толкая в спины автоматами, погрузили на грузовики. Через перевал “Алакат бугаз” нас повезли в Симферополь. Когда привезли на ж/д вокзал, окруженный автоматчиками грузовик задней частью плотно подогнали к вагону для перевозки скота, открыли борт машины, и загоняли народ в вагон как скот, толкая сзади автоматами. На входе в вагон с двух сторон тоже стояли автоматчики. Шум, крики, слезы и плач, люди искали друг друга: мать сына, дочь маму и т.п., а автоматчики всё загоняли людей в телячьи вагоны. Вагоны закрывались наглухо, дышать было невозможно.

Не знаю, сколько было людей, потому как вагоны делились на три части и каждая из этих частей делилась по полкам (нарам), в нижней и в верхней части люди находились друг на друге. О воде не могло быть и речи. Там умирали, рожали, там же был туалет.

В пути нас кормили, как им хотелось, но это происходило очень редко. Давали какую-то бурду, чтобы ее съесть, закрывали глаза и глотали. Никакого медицинского обслуживания не было, не задавали вопросы даже о состоянии здоровья больных, детей и беременных женщин, которые рожали в этих же вагонах. По пути умирало очень много людей. Умершие сутками оставались в вагонах. Во время остановок, если успевали, хоронили наспех или сбрасывали на пятиминутных остановках. Вся дорога от Симферополя до Средней Азии была застлана, как покрывалом, трупами стариков, женщин и детей.

В дороге находились 19 суток. Привезли нас на станцию Хильково, гор. Бекабад Узбекской ССР. Со дня высылки до 1956 г. мы все считались спецпереселенцами и наши права и передвижение даже по населенному пункту были ограничены. Родных искать было запрещено. С соседями общаться было нельзя. Каждое движение было под контролем НКВД. Нарушителям или пойманным на другой территории давали 10-15 лет тюремного заключения.

Встретили нас в местах спецпоселения оскорбляя и унижая, упрекая в предательстве. Нашу семью поселили в землянке с другими 30-ю семьями. Спали на соломе. Не было ни света, ни окон, с двух сторон было открыто. Готовить было не в чем и на чем. Мы пользовались солдатским котелком, который нашла мама. Работали в основном на ГРЭСе, копали Фархадский водоканал вместе с зэками. Чтобы выжить, приходилось много работать.

Воду нам привозили в бочках, а бочки накрывали вшивыми чапанами (халатами), и поэтому вода была со вшами, сливали воду в грязный бассейн и пили, процеживая. Пить было невозможно, но другого выхода не было. Ни стройматериалов, ни денег на строительство домов не давали.

В нашей семье выжили все. Работали изо всех сил, так как мужчин в нашей семье не было. Первого мая 1944 года отца забрали НКВД, оклеветав его в том, что он был членом мусульманской общины.

Дети учились на русском языке.

Сейчас живу в своем родном селе с семьей: мужем, двумя сыновьями, тремя дочерьми, четырнадцатью внуками, один правнук.

Мой адрес: гор. Алушта, с. Приветное, (Ускут), ул. Горького 14-б.

 
ХАЛИЛОВА (Кешвединова) Алие, родилась в 1929 году, в гор. Севастополе.

Перед депортацией нас в семье было трое: мама (1909 г.р.), я и младший брат.

18 мая 1944 года ночью в дом вошли трое вооруженных солдат и приказали быстро собираться. На сборы дали 15 минут. Взять из дома ничего не разрешили. Мы были сильно напуганы, не знали, за что хвататься. Я схватила Коран, прижала к груди, мама собрала кое-какие пожитки, и мы под надзором солдат вышли во двор.

В то время мы жили в Симферополе по улице Турецкой, 10. В этом же дворе проживала емья 1-го секретаря Бахчисарайского райкома партии Вели Муртазаева. Он сам был на фронте. Его престарелая мать схватила кастрюлю с супом, которая осталась после ужина, и так и ходила с ней по двору.

До рассвета мы просидели в закрытом грязном вагоне. В них раньше, видимо, возили скот. В каждом вагоне было около 100 человек, мы все сидели друг на друге. Условия были ужасные: ни воды, ни туалета, никакого медицинского обслуживания. Иногда кормили сухой воблой, от которой ужасно хотелось пить.

Всю дорогу нас сопровождали вооруженные солдаты, которые издевались, как хотели. Ведь им внушили, что мы не люди, а звери, фашисты, предатели.

В нашем вагоне умерло пять человек. Их трупы выбрасывали в поле, не давая хоронить. Был случай, когда на станции мальчик из нашего поезда побежал за водой. Поезд тронулся, а он не пришел, его мама долго и истошно кричала.

В пути пробыли, наверное, около месяца. Нас привезли на станцию Велико-Алексеевка Ташкентской области Узбекистана. Потом нашу семью повезли в колхоз им. Ленина, где поселили в конюшне. Нас там было 10 семей. Спали на земляном полу. Работали на хлопковом поле. Мы не имели права выезжать за пределы колхоза. Документов у нас не было (их заранее забрали), взамен дали справки. До 1953 г. ходили отмечаться в комендатуру.

Местные жители встретили нас очень плохо. Наиболее отсталые сначала боялись нас. До нашего прибытия им сказали, что привезут нелюдей, одноглазых, страшных уродов. Бригадиры же на хлопковых полях издевались, избивали камчой детей. Местные жители вскоре стали доброжелательно относится к нам, но представители власти еще долго оскорбляли, издевались над нами. Коменданты насиловали наших девушек, женщин.

Мой братишка умер в 15-ти летнем возрасте.

В школу нас не брали. Говорили, что учиться нам не надо, так как мы предатели. Нам до 1956 г. не разрешали учиться в техникумах и вузах. Нашим образованным соотечественникам не разрешалось работать на ответственных (даже незначительных) постах. Наш знакомый, грамотный и образованный человек, работал на земляных работах.

Мой адрес: город Джанкой, улица Удовицкого, 28.

   

Хутмерова (Куртмеметова) Альмешерфе Аблятифовна, родилась в 1933 году в дер. Кутлак Судакского района Крымской АССР.

Состав семьи: отец Аблятиф Куртмеметов, мать Эмине, сестры Фатиме (1922 г.р.), Хатидже (1927 г.р.), Шефиха (1937 г.р.), Афизе (1944 г.р.) и братья Мемет (1925 г.р.), Смаил (1931 г.р.). Перед высылкой всех юношей и мужчин среднего возраста (там был и Мемет) забрали в трудармию.

Рано утром 18 мая 1944 года нашу семью разбудил сосед криками: “Что, вы спите еще? Все село пустое, всех уже вывезли!” Мы все выбежали на улицу. Во дворе стояли вооружённые солдаты. Их было трое: два рядовых солдата и один офицер. Они дали час времени на сборы. Велели взять всё самое необходимое. Отец и мать растерялись. Мама к тому же была больная, только родила, ребенку восемнадцать дней. Все забегали, раскидали по дому тряпки, выбирая самое необходимое. В чашке подошло тесто. Стараясь взять в дорогу хоть немного хлеба, это тесто кусками разложили прямо на плите.

Я увидела, что коровы во дворе без воды, схватила ведра и побежала к колодцу. Колодец был у подножия горы, но я до него не добежала. Меня остановила пулеметная очередь. На склонах гор вокруг села стояли цепью вооруженные солдаты. Я вернулась без воды и все время переживала, что не смогла напоить животных.

Нас всех выгнали на улицу, а окна и двери забили досками. Мать вспомнила, что не взяла сахар для маленького ребенка. Мы все слезно умоляли разрешить войти в дом и взять эти полкило сахара. Наконец, офицер все-таки разрешил, я пролезла в окно и взяла мешочек.

Нас всех собрали на площади около шоссейной дороги. То, что взяли, привезли на повозке. На площади было раскидано много вещей, солдаты перебирали эти вещи и сортировали. Стали проверять наши вещи, все, что мы привезли откинули в сторону. Запомнилась такая картина: патефоны были тогда роскошью. Прямо на земле стоял заведенный кем-то патефон и громко играла песня: “Озен ичи туземлик бу не хадар гузеллик”. К патефону подошел солдат и матерно выругавшись, пнул патефон. Песня умолкла... Рядом с патефоном лежала коробка с пластинками. С улюлюканьем солдаты стали швырять эти пластинки, соревнуясь, кто дальше закинет.

В это время подъехал военный грузовик, крытый брезентом. В одну машину сажали 5-6 семей. Велели грузиться и нам, взять из вещей практически ничего не разрешили. Родители кладут в кузов, а солдаты выкидывают. Видя такой ужас, мама в голос зарыдала. Особенно рьяно в своей жестокости старался один рядовой солдат, который из кожи вон лез, отбирая вещи. Видя это, офицер (дай Бог ему здоровья, если он жив), отозвал солдата в сторону и направил его куда-то с поручением, а потом подошёл к матери и сказал: “Слушай, мать! У тебя 15 минут, выпотроши все матрацы и подушки, а наволочки замотай на детей под одежду, на месте набьете чем-нибудь”. Мать и сестра быстро стали наматывать все тряпки на нас, детей, и на себя, удалось таким образом взять с собой несколько новых отрезов, которые спасли нас на местах высылки в первое время от голода. Сестра очень хотела взять ручную швейную машинку, но ее отобрал шофер грузовика, положив к себе в кабину.

Нас посадили в грузовик и повезли на ж/д станцию гор. Феодосия в сопровождении двух вооруженных солдат.

В Феодосии нас погрузили в товарные вагоны. Двери вагона располагались по центру. По обе стороны от дверей вагона были встроены широкие двухъярусные нары, и на весь вагон 2 маленьких зарешеченных окошка. Туалета в вагоне не было. Так как у нас в семье был новорожденный ребёнок, этот же офицер разрешил взять небольшой тазик (леген) и кувшин (къуман). Малые дети справляли малую нужду в тазик, а взрослые ждали, когда остановится поезд. Благо, поезд останавливался часто, но никто не знал, сколько он будет стоять, не объявляли, он стоял временами целый день, иногда минуты. Из-за этого часто случались трагедии. Люди выскакивали по нужде, а заскочить назад не успевали, что с ними было потом – никто не знает.

С нами в одном вагоне ехала женщина из нашего села, фамилия – Маштакова. Эта женщина (Алла рахмет эйлесин), муж которой был в трудармии, ехала со своими восемью детьми. Когда в очередной раз поезд остановился на открытом месте, она вышла справить нужду, притулиться негде, она залезла под вагон, и в это время поезд тронулся, она кинулась под колёса, успела выбросить туловище, а ноги остались под колёсами. Дети смотрели в окно в ожидании матери и видели как их мать, пока ещё живая осталась лежать на земле. Из этих восьмерых детей в живых осталось только двое (дочь и сын).

Было и так, что поезд долго не останавливался, тогда взрослые завесили угол вагона тряпкой, оправлялись в литровую банку, а затем выливали через окошко. Это была моральная травма, страшная для женщин-мусульманок.

В дороге пробыли два месяца. Первый месяц люди перебивались тем, что смогли взять с собой. Со второго месяца следования стали выдавать сухой паек. По нашему вагону старшим был выбран отец. Он получал пайки и раздавал всем в вагоне.

Если людям по нужде негде было справиться, то о каком медицинском обслуживании могла идти речь?

Мертвых оставляли вдоль дороги, иногда их сажали, прислонив к деревьям и, говорили, что их посадили, потому что мусульман хоронят в положении сидя. Это, конечно же, было издевательством.

Мама в дорогу взяла с собой бутылочку керосина, смазывала им головы детей, благодаря этому из поезда наша семья вышла без вшей.

Через два месяца мы оказались в Молотовской области. Здесь нас пересадили на длинные баржи, и пароход под названием “Вышсхим” потянул нас против течения по реке Кама к ее верховьям до гор. Красновишерск. На палубе длинной баржи семьи расположились вдоль бортов, середина оставалась пустой и по этому пустому проходу полчищами ползали вши. Мама рукой отодвигала вшей от своей семьи, но остановить их было невозможно. Завшивели все – от родителей до грудного ребенка. Помню, черный шерстяной чулок отца стал беловато-серым от гнид.

Двое суток мы двигались по реке. По месту прибытия нам выдали сухой паек, пересадили на другую баржу и поплыли к верховьям реки Вишера. Через несколько дней нас, шесть семей, высадили в деревне “Гостиный остров”. Местные люди стояли толпой. Я помню, что одна женщина ела что-то, как будто грызла семечки. Это был жареный овес. Потом и мы ели это “лакомство” с удовольствием. Но когда мама, высадившись на берег заплакала, женщина сказала: “Не плачь женщина! Все равно твоих детей здесь сожрут медведи”. Я запомнила на всю жизнь весь этот ужас. Людей встречали комендант и какой-то человек, наверное, директор леспромхоза. Расселяли в пустые деревянные дома по 2-3 семьи в зависимости от количества. Нас поселили в половине дома. Эта половина состояла из одной большой комнаты, половину которой занимала печка. Щели между бревнами были забиты полчищами клопов.

На следующий же день трудоспособных женщин, мужчин, подростков погнали на работу в тайгу на лесоповал. Предварительно всем выдали по паре лаптей, которых хватало только на один день. Лапти выдавали каждый день, а затем их стоимость высчитывали из заработанной платы. Работали по 12 часов, но с условием, что норма должна быть обязательно выполнена.

Вечером после работы, не заходя домой, шли в комендатуру, чтобы подписаться о невыезде и соблюдении комендантского режима.

Нельзя было даже навестить своих близких в соседнем селе. Люди работали голодные, раздетые, умирали прямо на лесных участках, замерзали. Одинокие старики и сироты умерли сразу. Продуктов выдавали мало, на каждого члена семьи по карточкам. Наша семья выжила благодаря находчивости и трудолюбию отца. Сразу же по приезду, он обменял свой единственный костюм на козу. И эта коза спасла нас от голода. Мать варила крапиву и другие съедобные лесные травы в воде, разбавляя это варево небольшим количеством козьего молока. Так мы выжили первый год. Через год тем, кто остался в живых, стали выдавать продукты на каждого члена семьи (муку и горох). Стало немного легче.

Старшая сестра Фатиме окончила в Крыму Ялтинский педагогический рабфак, но получить документы не успела, помешала война, а затем высылка. Ее взяли на работу учительницей – обучать детей спецпереселенцев. Она не проработала и год, ее уволили, мотивируя тем, что спецпереселенцам работать учителями нельзя и послали работать на лесоповал. Без одежды она простудила почки и в возрасте 45 лет умерла.

В начале 50-х годов стало немного легче, открылась вольная торговля. Весной в половодье приходили пароходы и завозили на весь год продукты, так как летом река становилась не судоходной для пароходов. Летом по реке ходили только катера и лодки. Зимой река замерзала – становилась зимней дорогой, по которой ходили обозы саней. Разрешили перемещаться в границах района. Молодежь сразу стала уезжать в гор. Красновишерск учиться в ФЗУ. Они сооружали самодельные плоты и плыли на них вниз по течению реки Вишера. На учебу приняли только брата Смаила, а остальные вернулись в село. Когда брат закончил ФЗУ, его направили на работу на строительство магниевого завода. В 1954 г. по вызову через комендатуру брат получил разрешение взять к себе родителей. Так мы оказались в гор. Березняки. Через два года мы получили свободу. Это было в 1956 г. Старший брат Мемет, которого из трудармии принудительно направили на урановые рудники гор. Майли-Сай (Киргизия), заболел. Из-за его болезни семье срочно пришлось перебраться в Узбекистан. На шахтах брат заболел силикозом.

Я в 1952 г. вышла замуж за Сулеймана Хутмерова. Через год родила сына. В Узбекистан к родителям смогла переехать только в 1959 г. с мужем и тремя детьми.

На Урале у родителей родились еще двое детей. Мальчик Энвер (умер от воспаления легких) и сестренка Зеляха, которая жива и сейчас уже стала бабушкой.

Мои воспоминания записала сестренка Афизе Курмеметова-Булатова, та, которой было 18 дней, когда депортировали крымских татар.

Проживаю в селе Виноградное Ленинского района.

   

ЧЕЛЕБИ (Кенжалиева) Гульнара Камиловна, родилась 31 января 1941 года в гор. Симферополе и с семьей проживала по улице Краснознаменной, дом 66. Состав семьи: мама – Ава Бекирова (1921 г.р.), я и братишка Эдем 1943 или 1944 г.р. (Точную дату рождения не помню, умер в 1944 г. на Урале).

15 мая 1944 года отец Кемал, дядя Осман с сыном Юнусом, дедушка по матери Бекир Краметчи с сыном Ризой, тетя Тотай Мустафаева с мужем Бахшиш и сыном Ильяс поехали в дер. Чокурча за своими вещами. Дорога шла через лес, они попали в перестрелку и погибли. Узнав о случившемся, мама с племянником Ваджипом Мустафаевым пошли в лес, чтобы похоронить родных. В лесу их поймали красноармейцы, привели к офицеру, который приказал моих родных расстрелять, как дезертиров. Мама показала свою партизанскую книжку, офицер не поверил. В тот момент мимо проходил мамин отряд. Офицер спросил у партизан, знают ли они эту женщину – все промолчали. Только одна девочка подбежала к маме с криком “Тетя Ава!” Только тогда офицер поверил маме и тут же объявил о высылке за измену Родине всех крымских татар из Крыма. Посадил ее вместе с племянником в машину и отправил на вокзал в Симферополь. Она успела сесть в последний эшелон, который отправился в Узбекистан, а мы, ее дети – на Урал. В дороге, где-то под Сталинградом, мама нашла нас.

Рано утром 18 мая 1944 года красноармейцы прикладами били в двери и выгоняли сонных жителей из дома, на сборы давали 15-20 минут. Взрослые в первую очередь хватались за детей, думая, что ведут на расстрел. Мы успели взять небольшой узелок с едой. Вооруженные солдаты сопровождали нас на Симферопольский железнодорожный вокзал. Там всех погрузили, как скотину, во вшивые товарные вагоны. Воду добывали на больших станциях, туалетом служила железнодорожная насыпь. Вагон был набит людьми до отказа. Медицинского обслуживания не было. Умерших в пути оставляли у железной дороги, забрасывая ветками. Хоронить не разрешали.

По пути на Урал нас кормили один раз в сутки жидким супом или сухим пайком – хлебом.

Пробыли в пути около месяца. Привели нас в город Туринск Свердловской области. Работали на лесоповале целлюлозно-бумажного комбината Уральского завода №3. До 1953 г. свободное перемещение по району разрешалось лишь по вызову и только с разрешения коменданта, который был очень жестоким человеком. Коменданта без одной ноги никогда не видели трезвым. Бывший офицер, он все время обзывал крымских татар “предателями”.

5 марта 1953 г., в день смерти Сталина у нас в школе объявили о трауре, все плакали. Депортированные жили в двухэтажных домах. Пришла домой, никто из родных не плачет. Спросила об этом у соседа-грека Афанасия Радо. Он мне ответил: “Мы, деточка, оплакали свое в мае 1944 года”. Посадил нас, детей, и объяснил, почему мы живем на Урале, и какая была у нас прекрасная родина Крым.

В школе дети обучались на русском языке. Поступить в институт в те годы было почти невозможно.

Мама живет в г. Алмалык Ташкентской области Узбекистана.

Я живу по адресу: город Алушта, село Приветное, улица Белогорская, 22.

   
Эсатова Шевкие Асановна, родилась в 1917 г. в гор. Алушта.

Состав семьи: отец – Асан Эсатов (1883 г.р.), мать – Гулизар (1892 г.р.), братья: Анафи (1913 г.р., разведчик, погиб в 1945 г.), Али (1914 г.р., погиб от ранения в 1944г., похоронен в гор. Медичат, Венгрия), я, Шукри (1920 г.р., танкист, погиб в первые годы войны в гор. Житомире), Дервиш (1922г.р., умер в депортации) и сестра Бедрие (1924-2005).

В апреле 1944 г. сразу после освобождения Крыма от немецких захватчиков местные власти приходили переписывать состав семьи, но ни о чем не сообщили.

Рано утром 18 мая постучали в дверь, сказали: “Свои”. Открыли дверь – на пороге стоят солдаты с автоматами. Я пришла с двумя детьми (Замир 1939 г.р. и Земфира 1940 г.р.) в гости к матери. Мой муж Бекир Ислямов, 1913 г.р., был политработником, и немцы расстреляли его как партизана. Отец сидел в Мордовии в тюрьме. Его посадили при советской власти за то, что хотел построить мечеть в гор.Алуште в 1944 г.

На сборы дали 15 минут. Объявили: “Высылаем навсегда. Крым больше не увидите”. С солдатами зашел сосед, Степан, попросили его помочь нам, он отказался, но остался жить в нашей 4-комнатной квартире в гор.Алуште, по ул. Горького (недавно его дети продали нашу квартиру за 140 тыс. долларов США). Я попросила пойти на свою квартиру, взять вещи, солдат меня проводил туда, но взять ничего не разрешил, закрыл дверь на ключ и повел назад. Вышла с пустыми руками, голая, босая. Мать успела взять только кастрюлю и Коран. Когда ели, ложки брали у чужих. Всех посадили на грузовую машину, привезли в Симферополь. Погрузили нас в грязные вагоны, кишащие вшами после пленных.

Когда останавливался поезд, выходили в поле, в туалет. В пути на станциях, когда успевали, кормили, иногда давали сухую рыбу, часто не успевали кормить.

Умерших оставляли прямо на земле. Мамина сестра Эмине умерла в дороге. Бросили, не похоронив.

В пути пробыли 18-20 суток. Привезли нас в гор. Бекабад Узбекской ССР. Распределили по совхозам, нас – в 4-е отделение совхоз ГЭС. Дали для проживания сарай, полный навоза. Затем перевезли в гор. Бекабад, поселили в землянках. Там умер сын Замир. В Крыму фашист натравил на ребенка собаку, тот от страха упал, повредил кость. В Бекабаде отдала его в костно-туберкулезный санаторий. Умер в больнице (ходили слухи, что татарам делают уколы, от которых они умирают). Меня в больницу не пускали.

Все время существовал комендантский режим. Никого никуда не пускали. Через некоторое время обманом нас перевезли в Таджикистан, сказали, что везут в Крым. С поезда дочь посадили на ишака, мать и тетю – на бричку. Поселили в колхозе “Кызыл-Ай”. В одной комнате жили две семьи, девять человек.

Отношение местного населения к нам, депортированным, было разное. Одни издевались, некоторые жалели. Колхоз был бедный. Работали в поле, собирали хлопок.

Дети учились на русском языке, хотя переселяли из совхоза в совхоз четыре раза. В 1953 г. я стала работать по специальности, фармацевтом в аптеке при больнице поселка Вахского района. В Крыму в 1936 г. я закончила Ялтинский фармацевтический техникум.

В 1958г., когда разрешили свободное передвижение, переехала в гор. Курган-Тюбе Таджикской ССР. Сначала работала на аптечной базе, затем 18 лет проработала заведующей аптекой. Имею звание “Заслуженный работник здравоохранения”.

С 1956 г. начали учиться в техникумах, институтах. Но Земфиру не приняли в сельхозинститут из-за национальности. В 1959 г. она поступила в медучилище, в 1963 г. – в мединститут.

В 1990 г. вернулась на родину – в Крым. Второй муж – Юнус Азаматов, был в трудармии в Туле, затем в Кемерово, потом в Таджикистане. Дети от второго брака: Эмине Близарова, 1948 г.р., Али Азаматов, 1956 г.р., Асан Азаматов, 1959 г.р.

Ныне проживаю в с.Литвиненково, Белогорского района, ул. Комарова, 41.

   
ЯШЛАВСКАЯ Нияр Джаферовна, родилась 20 марта 1927 года в дер. Ханышкой Бахчисарайского района.

В годы войны сестру немцы угнали в Германию.

18 мая 1944 года мы все спали, когда раздался сильный стук в двери. В дом вошли вооруженные солдаты и в приказном порядке сказали: “Всем встать, одеться и через 15 минут выйти во двор”. Не сказали, что нужно с собой что-либо взять, и мы в чем были вышли из дома. Мама успела схватить казан с едой.

До трассы нас сопровождали майор и солдат с оружием.

На станции нас загрузили в вонючие товарные вагоны. По всей вероятности, в них недавно перевозили скот, на полу была грязная солома, желтая от мочи. Наши односельчане попали в один вагон, всего было 60 человек. Не было ни воды, ни туалета. Первые трое суток не открывали дверь. Когда открыли в степи, все начали готовить то, что успели взять дома. На 5-е сутки на узловой станции нам дали еду, если можно так назвать помои. Люди ели, чтобы не умереть от голода. Помогали тем, у кого не было с собой посуды.

За время в пути мы не видели ни одного медработника. В пути к нам посадили двух мужчин, один из которых умер. Мы сидели с мертвым в вагоне сутки, стучали в дверь, но никто не открывал. Тогда взрослые оторвали две доски с пола и выбросили труп прямо под колеса.

От тесноты мы не могли лечь. В вагоне была ужасная вонь, дети опорожнялись под себя, нас заедали вши и клопы.

Через месяц нас привезли на станцию Кермине (Узбекистан). Мы попали во 2-е отделение совхоза “Нарпай” Бухарской области. Загнали на скотский двор, где до нас держали ишаков. Мы жили в “берлоге” – это глиняная постройка под скот высотой около 1,5 метра. Двери не было, но была дыра метр высотой, а вместо окна отверстие в 30 сантиметров. Местные жители встретили нас очень плохо, нередко забрасывали камнями, говорили, что мы продали Крым и непонятно почему приехали такие нищие.

Мы считались спецпереселенцами, нам не разрешалось ходить даже в соседнее отделение совхоза. Два раза в месяц ходили отмечаться в комендатуру.

Работали на хлопковых полях. Дали кетмени больше нашей головы, и под конвоем бригадира выгоняли на работу. Бригадир на лошади, с длинным кнутом в руках, бил по нашей кибитке, мы еле выползали. Он погонял нас кнутом как скот. Обрабатывали с раннего утра до позднего вечера твердую, как цемент землю.

Из восьми человек в нашей семье в первый же месяц умерли трое, позже еще одна. Все умерли от голода, истощения и мук. У отца была гангрена, нужна была операция, никто не помог, а в справке о смерти всем написали – понос.

В первые годы депортации дети нигде не учились, они и не думали об этом. Позже стали набирать в ФЗО. Обучались на русском языке.

Живу по адресу: Симферопольский район, село Журавлевка, ул. Мира, 22-а.

 

Сайт создан Центром информации и документации крымских татар

0


Вы здесь » Таджикистан.Ленинабадская область. » наша история » Депортация крымских татар в воспоминаниях очевидцев


создать свой форум бесплатно