Таджикистан.Ленинабадская область.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Таджикистан.Ленинабадская область. » все обо всем » ЭРНА ГЕЙЗЕР. ПОЭМА О БАЗАРЕ.


ЭРНА ГЕЙЗЕР. ПОЭМА О БАЗАРЕ.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

«В горах мое сердце!» (Р.Бернс)

Так получилось, что вся моя жизнь на прежней родине была неразрывно связана с базаром. В разные периоды тема базара занимала разные положения и, как говорится, выполняла разные функции, но полностью не исчезала никогда . вплоть до мокго приезда в Германию. И если мне чего и не хватает здесь в материальном и даже, пожалуй, в моральном смысле (как один из аспектов психологического комфорта), так это восточного базара.
Тема базара могла играть главную роль, когда она был единственным источником существования нашей семьи. Второстепенную роль он играл в периоды относительного благополучия, становясь красочной (и вкусовой) приправой – не стола, самой жизни! Базар мог и вовсе уйти на третий, десятый планы, стать аккомпониментом  повседневности с ее заботами, тревогами, страстями, вроде «Классик-радио», которое звучит под ухом во время работы – вроде бы и не прислушиваешься, а все равно слышишь. Но он всегда проходил контрапунктом через всю мою жизнь и жизнь той страны, которую я покинула. Потому что восточный базар – это не только часть моей личности, он – еще и срез жизни общества, барометр, чутко реагирующий на все политические и экономические кризисы, до сих пор сотрясающие мой бедный, прекрасный город.
Базар вошел в мою жизнь уже в раннем детстве. Как только я начала осознавать себя, часто слышала от мамы: «Бабушка уехала в Челябинск на базар». Это означало, что бабушка находится на барахолке, продает или обменивает на продукты остатки былой роскоши – драгоценности, чудом пронесенные сквозь революцию, гражданскую войну, нескончаемые смены власти в Крыму – красные, белые, зеленые, батька Махно, Петлюра... Продукты предназначались для папы (мы сами ели «балябушки», выпеченные из «черной» муки на воде, и картошку). Папа выжил только благодаря бесконечному самопожертвованию и предприимчивости моей бабушки – в военные годы он находился «за колючей проволокой», как говорили у нас дома, то есть в трудармии (Челябинск 5).
14.07.2008 

От непосильного труда, лютых уральских морозов и голода люди гибли как мухи. Или сходили с ума. Папа выжил и вернулся домой. Мне, в отличие от сотен тысяч других немецких детей, повезло: в четырехлетнем возрасте я, родившаяся несколькими месяцами после того, как забрали отца, впервые увидела его.                                                  Х                      х                     Х     
  В награду за «живучесть» ( а может быть, приняв во внимание геологическое образование отца) НКВД отправил нашу семью на спецпоселение в Среднюю Азию, в славный таджикский город Ленинабад, на урановые рудники. Отец отказался разведывать стратегическое сырье и был навсегда лишен (вместе с мамой) права работать по специальности – начальство строптивых не любило
Тема базара – весомо, грубо, зримо – снова вошла в нашу жизнь. Пока подыскивается хоть какая-нибудь сносная работа, мы с мамой выходим «на базар». Базар этот особый – дровяной: огромная открытая площадь, примыкающая собственно к базару «Чоршанбе», огорожена глиняным дувалом. Местное население торгует здесь углем, саманом, вязанками высушенной гузы-паи (кустов хлопчатника, оставшихся после уборки урожая), скотиной. Там и сям переминаются с ноги на ногу или величаво возлегают верблюды, похожие на доисторических чудищ. Коровы с печальными глазами жуют свою вечную жвачку. Упитанные, с округлыми боками ишаки вздрагивают холками и отмахиваются хвостами от яростных слепней. Спасаясь от жары, жмутся к дувалу в надежде на небольшую тень толстозадые курдючные гиссарские овцы.
На глинистой земле, утрамбованной тысячами ног и обильно политой мочой животных, раскладываем свой нехитрый товар: мамину крепдешиновую кофту, вдруг ставшие тесными мне сандалики, бабушкину меховую горжетку – страшно даже подумать, кому она может понадобиться здесь, в 42-градусную жару! – зеркальце в кокетливой оправе, какую-то посуду, почти новые, сверкающие на солнце ножницы. Рядом, подстелив под себя тряпицу, располагается прочая торгующая «европейская» публика: такие же спецпереселенцы, как и мы, ссыльные поляки, евреи, греки, армяне, бежавшие из голодного Оренбуржья русские...
Несмотря на колоритное восточное окружение, послевоенная барахолка, наверное, мало чем отличалась от подобных себе во всей огромной советской империи. Крикливые цыганки с выводком чумазых полуголых детишек предсказывали судьбу всего за рубль. Безногие люди с выжжеными пустыми глазницами, в вылинявших гимнастерках и с медалями на груди, играли на гармошках и голосисто выводили «Катюшу». Такой же, как они увечный, но без рук, демонстрировал поразительное умение с помощью пальцев ног есть ложкой и вилкой из алюминевой мисочки или прикуривать сигарету. Луноликий узкоглазый киргиз отчаянно торговался с дешевой проституткой...
У нас день счастливый: маме удалось выменять ножницы на полбуханки черного хлеба, а маленькую скамеечку, на которой она просидела весь день, продать. Мы идем на роскошный, несмотря на тяжелые послевоенные времена, «продуктовый» базар и на вырученные деньги покупаем килограмм огромных сочных помидоров. Царский ужин!    Знаете ли вы среднеазиатский базар, скажем, «эпохи застоя»? (Вопрос не для вас, бывшие жители Ферганы или Оша, Ташкента или Самарканда). Нет, вы не знаете его! Иначе вас не потрясли бы ни изобилие германских супермаркетов, ни изысканная роскошь «съестных» натюрмортов «больших и «малых» голландцев!

0

2

Для непосвященных: восточный базар – это не только место, где закупают овощи и фрукты к столу, для любителей вроде меня – это своего рода художественный музей, выставка красок, цветов, оттенков, форм, запахов, колоритных сценок из жизни народа, пиршество для глаз и обоняния, радость для уха, ловящего сочные народные словечки и выражения. Гостей из Москвы, Эстонии или Франции непременно вели на экскурсию на базар. Он был – и, наверное, остается и сейчас – в сумрачные для всего постсоветского пространства времена достопримечательностью любого мало-мальски уважающего себя города, даже такого, как седой Ура-тюбе, тысячелетиями стоявший на перекрестке торговых караванных путей, а ныне потерявший былое величие и славу и превратившийся в заштатный районный центр
  Утро июньского дня на «Зеленом базаре» в Душанбе... Еще не палит нещадно солнце, сжигая молодую сочную траву на окрестных холмах-предгорьях. Еще струится в город, остывший за ночь, свежий воздух из Варзобского ущелья. С подметенного, обильно политого водой асфальта на базарной площади поднимается легкий парок. Под навесами на прилавках разложено все, чем может порадовать в это время приусадебный участок рачительного душанбинского домовладельца, сады и огороды Гиссарской и даже Ферганской долины из соседнего Узбекистана  Свежеумытая малиново- или розово-белая, упругая редиска венчает груды самой разнообразной зелени (зелень на этом базаре занимает главное и почетное место – отсюда и название базара): тоненьких стрелочек молодого лука и чеснока, пучков петрушки, укропа, киндзы с их затейливо вырезанными листочками, фиолетово-зеленые кустики райхона (вид базилика) соседствуют с тугими связками щавеля и нежной зеленью салата. В капельках воды, которой постоянно обрызгивают траву, чтобы та не потеряла утреннюю свежесть, дробится и играет всеми цветами радуги солнце. Фиолетовые тушки баклажанов перемежаются гирляндами зеленых и красных стручковых перцев-каламфуров, сочными белыми луковицами только что созревшего чеснока, кучками горных, с огромными кремовыми шляпками, грибов.
  Степенные седобородые старцы в чалмах и тюбетейках предлагают свои мудреные товары в десятках полотняных мешочков, отмеряют красный и черный душистый перец, продолговатую горную зиру (род тмина), барбарис, семечки, высушенные лечебные травы, квасцы и еще невесть что – тоже сыпучее и мелкое – мензурками. Покупатели долго и придирчиво растирают пальцами зиру, сравнивают ее непередаваемый аромат горькой, нагретой на солнце полыни с запахом продающейся у соседа.
А корейские соленые закуски: цельные листья белокочанной капусты, столь обильно приправленные красным стручковым перцем, что они розовеют и так горько щиплют во рту, что, кажется, ни запить, ни заесть эту горечь уже никогда не удастся, мелко нарезанная морковь, засоленная с чесноком и приправленная тем же красным каламфуром, маринованные баклажаны и фаршированный морковью болгарский перец!

  Ранное абрикосы и урюк соперничают свежестью крутых бочков с сочной алой клубникой. И нескончамые ряды ведер со спелой вишней, огромной желтой, розовой и почти черной, невероятно сладкой черешней. Хозяйки, отчаянно торгуясь (какой же восточный базар без того, чтобы не поторговаться? Не торгующиеся – азартно, со вкусом и знанием дела – покупатели у рыночных торговцев не в цене!), берут по ведру и два – сезон варки варенья и «закатывания» компотов на зиму!    Маслянисто-желтые, приплюснутые и сиренево-фиолетовые, в форме луковичек плоды инжира аккуратно разложены на блюдечках-листьях своего же дерева. А как же иначе взять в руки этот хрупкий, истекающий сладчайшим соком фрукт?

Покупаешь несколько штук, рядом на крытом базаре, в молочных рядах берешь пиалу каймака-сливок или чакку (местный сорт кислого молока творогообразной консистенции), свежую золотистую лепешку домашней выпечки (только обязательно хорошо промешанную! – как учил меня наш друг, тоже знаток и любитель базара, незабвенный Витя Лысенков) на тандыре, располагаешься уютно в базарной чайхане и завтракаешь, запивая все это великолепие горячим, ароматным зеленым чаем. Поверьте, лучшего завтрака еще никто и нигде не придумал!    А огромные, сочные, в форме «бычьего сердца» помидоры? Нет-нет, не путайте их, пожалуйста, с тем, что в ФРГ называют «томатами» – вкус и аромат подлинные! А молоденькие хрустящие огурчики – пупырчатые и гладкие, свежие и малосольные – с укропом, листьями хрена и смородины, стручками перца и чесноком? А медово-ананасные, круглые ранние дыньки-хандаляшки?
Обходя ряды, вдыхая в себя тысячи ароматов, мы подошли к мясным прилавкам. Да здравствуют свежеразделанные бараньи туши с белыми слитками курдючного сала, огромные пласты темно-красной говядины и розовой телятины, копченое, с прожилками мяса, тающее во рту свиное сало, изготовленное умелыми руками местных российских немцев! (Где они сейчас, эти «местные»? Иных уж нет, а те далече...). Такого мяса и такого сала вы не купите в Германии не только в «Райхельте» или в «Кайзерсе», но и в мясной лавке (Fleischerei)! Здесь же аппетитно дымятся шашлыки из той же самой баранины, перемежаемые кусочками курдючного сала, которое так нежно шипит, запекаясь и тая на томном жару древесного угля. А первый виноград, а персики! Нет, лучше остановлюсь, не перечислить, не описать всех щедрот таджикского базара летом, об осеннем, с его фруктово-бахчевым изобилием и говорить нечего 

Поздняя осень 1992 года. Уже пережиты зимние и весенние события: гневный митинг перед зданием ЦК, первые выстрелы и первые жертвы – журналист одной из центральных газет и несколько любопытных жителей на балконах соседних домов. Позади погромы магазинов и сорокадневная сидячая забастовка, наступление оппозициии попытка захвата власти в Таджикистане. Число жертв с того памятного февраля 1990 года неуклонно растет, измеряясь уже не десятками – сотнями!
Война в любимом городе... Мы уже проходили через это однажды. И, когда на рассвете тусклого ноябрьского дня со стороны Путовского спуска дробно застучали очереди «калашниковых», глухо разорвались первые снаряды, уже точно знали, что будем добровольными затворниками в своих домах и квартирах и что надо делать в первую очередь.

Деловито соображаю: нужна какая-то еда, желательно побольше – кио знает сколько это продлится? Нужно запастись водой и купить свечи на тот случай, если разворотят городской водопровод или снаряд угодит в трансформатор. Слава Богу, какие-то еще деньги есть! Выбегаю на улицу. Стрельба приближается – значит боевики на подступах к центру. Прохожие, как привидения, тают на глазах. Магазины, разумеется, закрыты. Бог с ними! Все равно в них пусто. «Поторапливайся!» – говорю себе и пулей врываюсь на «Зеленый базар». «Как все-таки хорошо, что он недалеко от нашего дома!» – машинально отмечаю про себя.

Абсолютно пустое, вымершее пространство, только галдят и шумно срываются с веток потревоженные взрывами снарядов галки, да сырой осенний ветер кружит грязные бумажки и луковичную шелуху. Наконец, замечаю одинокую фигурку запоздавшего торговца капустой. Лихорадочно, почти без слов совершаем привычный обмен: деньги – товар. Набиваю авоську тремя огромными сочными кочанами, помогаю погрузить остатки товара в подъехавший на помощь фургончик и торопливо, насколько позволяет груз в 20 килограммов, спешу домой. Там есть еще остатки лежалой муки и каких-то круп, полбутылки хлопкового масла – на несколько недель, пожалуй, еды хватит.

...Три года спустя. Таким многочисленным я еще базар не помню – ни в период его расцвета, ни в пору моего вечно полуголодного детства. Продавцов и покупателей так много, что площадь и торговые ряды не могут всех вместить. Торговля выплескивается на улицу, чудовищными метастазами прорастает к центру. Молчаливые, угрюмые люди раскладывают товар на импровизированных прилавках – прямо на тротуаре или вынесенных из домов столах.
Торгуют чем угодно: посудой, новой или поношенной одеждой, обувью, стопками книг, детскими игрушками. Те, что половчей или удачливее, продают привезенную из «челночных» поездок в Арабские Эмираты или в соседний Китай «фирму» - джинсы, кроссовки, яркие майки, жвачу, безделушки. Социальный состав торгующих чрезвычайно пестр, но преобладают учителя, научные сотрудники, врачи и инженеры – горемыки, не сумевшие уехать в края более благополучные, нежели забытый Богом и людьми Таджикистан, или «перестроиться», поменять профессию на более прибыльную и уважаемую – бизнесмена или боевика.
Страна тяжело больна, а мой бедный, некогда зеленый и нарядный город превратился ныне в огромный грязный кишлак, очаг опасной инфекции. Имя ей – погоня за химерами. Все эти трескучие лозунги – «независимость», «суверенитет», «демократия», за которые сражались и убивали друг друга люди по обе стороны баррикад – не что иное, как голая фикция, почти не прикрывающая истинную причину войны и многолетнего, уже послевоенного противостояния. Борьба различных кланов и их амбициозных предводителей за власть, в условиях всеобщей анархии решаемая  родоплеменными средствами, - вот источник трагедии, постигшей мою прежнюю родину!
  Страна тяжело больна, а мой бедный, некогда зеленый и нарядный город превратился ныне в огромный грязный кишлак, очаг опасной инфекции. Имя ей – погоня за химерами. Все эти трескучие лозунги – «независимость», «суверенитет», «демократия», за которые сражались и убивали друг друга люди по обе стороны баррикад – не что иное, как голая фикция, почти не прикрывающая истинную причину войны и многолетнего, уже послевоенного противостояния. Борьба различных кланов и их амбициозных предводителей за власть, в условиях всеобщей анархии решаемая родоплеменными средствами, - вот источник трагедии, постигшей мою прежнюю родину!  Я стою на «Зеленом базаре» на своем привычном месте между мясным павильоном и ларьком с «бормотухой» (так называют в народе дешевое вино из гнилых фруктов), продаваемой в розлив. Стоит третий месяц зимы – мокрой, промозглой и грязной, с «окнами» солнечно-жарких деньков, как это привычно для гиссарских предгорий, но в целом необычайно холодной – того памятного 1996 года, так резко изменившего мою жизнь. В квартире, как и на улице, ночью -12°. Батареи – ледяные, как, впрочем, и во все эти три послевоенных года. Газ еще иногда бывает, а вот света нет с кануна Нового года.
  Стою уже пятый час. На островке суши посреди месива из снега и грязи товар, которым торгую, остатки былой «роскоши»: хрустальные вазочки, гэдеэровский чайный сервиз, которым всегда так гордилась, кастрюли, расписные чайники, поношенные одежда и обувь. История повторяется, меняется только география –вслед за бабушкой и мамой становлюсь базарной торговкой и я. Базар уже два года выполняет все свои функции одновременно. Базар – работодатель, базар – кормилец, базар – место и средство времяпреповождения, общения, развлечения... Я работаю на трех работах, где – с большим, где – с меньшим рвением, ибо, что же это за работа, за которую уже два года не платят денег! Базар – четвертая и главная: здесь можно хоть что-то заработать. Я не бываю ни в театре, ни в филармонии, ни в кино: после шести часов вечера город, вместе со всеми своими увеселительными и культурными заведениями, вымирает – еще постреливают, и на улицах случаются грабежи и «разборки
  Телевизор давным-давно сгорел, а в неотапливаемой квартире с мокрыми стенами и нагло марширующими посреди бела дня мышами царит могильный холод. На базаре хоть иногда согревает прорывающееся сквозь плотные зимние тучи солнышко. На базаре – люди, знакомые... Словом, да здравствует базар! Он не просто место, где продают и покупают, он – символ жизни целого поколения, моего поколения, выросшего в душной атмосфере лжи и демагогии, тупости и неразберихи всей советской системы. Кажется, где-то уже читала об этом, а, может, и нет, во всяком случае, на авторство не претендую: если капитализм – рынок, то социализм – базар, шумный, пестрый, многоликий, хаотичный и непредсказуемый, временами картинно-красивый и патриархально-благопристойный, временами уродливо-безобразный, без стыда демонстрирующий свои гнойные язвы и кровоточащие струпья.  Зимний день кончается рано. Багровое солнце лениво вываливается из-за туч и освещает пустеющий город мягким предзакатным светом. Еще не сломана хрупкая граница между уходящим днем и стремительно наступающими сумерками, но уже явственно ощутима в морозном воздухе. Окоченевшие пальцы ног давно вопят о пощаде. Подсчитываю дневную выручку – в таджикских рублях и российских рублях, присовокупляю ее к лежащему в потайном карманчике сумки месячному заработку. Заветные 50 долларов, предназначенные для взятки начальнику ОВИРа, чтобы перестал, наконец, тянуть с разрешением на выезд; они лежат отдельно, бережно уложенные в пластиковый пакетик. «Близок уж час торжества моего», - вспоминаются слова арии «Руслана и Людмилы». «Скоро покину я этот дурдом», - не совсем в рифму заканчиваю цитату собственным текстом. От одной этой мысли приятное тепло разливается по телу, согревая, кажется, даже потерявшие чувствительность ноги.  Выйдя с базара, решаю еще раз пройти через мой – такой тенистый в жаркие летние деньки от сомкнувшихся крон старых чинар – сквер за оперным. Огибаю театр, прекрасным белым лебедем как бы плывущий на возвышении над площадью, всматриваюсь в знакомые деревья, аллеи и беседки, пытаюсь до мельчайших подробностей навсегда запечатлеть все это в памяти. Моя сентиментальность внезапно и горько наказана. Чьи-то грубые руки резко дергают за ремешок драгоценной сумки, другие – жестоко избивая и выдергивая волосы на голове, валят меня в замерзающую смесь из снега, грязи и бурых опавших листьев. От пронзительной боли разжимаю пальцы, мертвой хваткой державшие сумку, и нападавшие исчезают с добычей так же внезапно, как и появились. Это уже третье ограбление, постигшее меня за последние два года
... Самолет мягко отрывается от стартовой полосы. Делает круг над городом, и мне кажется, что он чуть покачивает крыльями, прощаясь вместе со мной с такой постылой и такой любимой родиной. Сжимается шагреневой кожей Душанбе, далеко внизу остаются заснеженные вершины Гиссарского хребта. Прощай, Город! Прощай, Варзоб! Прощай «Зеленый базар»! Прощайте, дорогие друзья! Хочу, чтобы мы еще увиделись, и, в то же время, не хочу этого.

Я совершаю прыжок в Неизвестность: какая она, эта Германия? Что ожидает меня там? К тревоге и радостно-нетерпеливому предвкушению нового примешивается терпко-полынная, как запах шахристанской зиры, горечь расставания навсегда. Прости меня, Город! Я была с тобой, когда тебе было хорошо. Я была с тобой, когда тебе было плохо. Я разделила с тобой твои самые страшные и черные времена. Больше не могу. Я устала. На пороге моей осени я выжжена и опустошена, как твоя бедная каменистая земля после знойного засушливого лета. Не держи, отпусти, наконец! Я не держу на тебя зла. Я все тебе простила, как прощают матери или любимому. Прости и ты.
Черно-полынная горечь жжет глубоко внутри, вязкой капелькой яда отравляя каждый день моей новой жизни. Ты переболеешь, встанешь на ноги и будешь жить без меня дальше, мой любимый Город. Я без тебя – не смогу.
Август 1999   Страница автора:
http://erg-23.livejournal.com


ЭТО ЭРНА ГЕЙЗЕР, АВТОР ПОТРЯСАЮЩИХ РАССКАЗОВ, МУЗЫКОВЕД, ИМЮЮЩАЯ УЧЕНУЮ СТЕПЕНЬ И РЯД НАУЧНЫХ ТРУДОВ И ЕЕ СУПРУГ, ТАЛАНТЛИВЫЙ КОМПОЗИТОР.

увеличить

0

3

ЭРНА, большое спасибо Вам за Вашу книгу с автографом, я безумно счастлива!

0

4

эрна гейзер Повтор из моего ЖЖ для ru.germany

В воскресенье на Tegelersee, короче, по-русски, на озере в Тегеле в сторонке от пешеходных дорожек, куда мы забрели сами понимаете зачем, указатель (пишу сразу в переводе на русский): "Толстая Мария" - старейшее дерево Берлина. Пошли по указателю и через 30-40 метров увидели его: о-о-о-громное, то-о-о-лстущее и еще вполне зеленое. Читаем на табличке: самое старое дерево Берлина, возраст 900 (!) лет. Высота 27 метров, объем 6, 97 метров, по-диаметру 2, 20 м. Ну, как у немцев положено, все больные сучочки и ветки срезаны и аккуратно в сторонке сложены. Гуляй вокруг, удивляйся, восхищайся. Я и удивилась: Берлину от силы 300 лет! Еще в момент его возникновения здесь, на берегах Шпрее жили славянские племена, немцы появились чуть позже. Что это дерево видело! Как закладывался город, как строились резиденции, как один курфюрст сменял другого, как хлынули в Берлин гуггеноты, как закладывалась Франзузская кирха. Путешествие Баха в Берлин и его импровизирование на клавире перед курфюрстом. Потом наезд Моцарта, искавшего работу при дворе. Потом нашествие Наполеона. Французская оккупация. Слава и признание Мендельсона... Почетная встреча союзника Александра Второго, имя которого до сих пор носит одна из главных площадей Берлина. Первая мировая, Вторая мировая, взятие Берлина, расчленение его на зоны: американская, английская, французская, русская... Наш дом, кстати, находится в бывшей французской зоне. Возведение Стены и разделение города на Западный и Восточный, расстрел перебежчиков на Запад, хиппи, сексуальная ревоюция. Массовое бегство немцев через Венгрию и Чехословакию в ФРГ. Падение Стены, объединение Германии... На десятилетнем юбилее у Бранденбургских ворот своими глазами видела, как плакали и обнимались немолодые люди... Чего только не видела "Мария" за свои почти 1000 лет...

0

5

ЭРНА ГЕЙЗЕР.
О пользе ЖЖ [21 Sep 2008|12:46pm]
Вчера вопрос поставила. Френды - люди честные и порядочные - ответили.  Отвечу и я - самой себе и всем вам.  Мне очень одиноко в Германии. Может быть я и сама в этом виновата, но не могу найти людей (как это было раньше в Душанбе, в Москве, в Риге, в Таллине, в Баку и в Ереване и т.д.), с которыми хотелось бы общаться. Я вроде как на родине, здесь хорошо, не голодаю, не мерзну, как на той (единственной!) родине. Но она - там, а я  - здесь. Правильно люди говорят: родина, как и мать, одна. Не поверите, мне - немке очень хорошо было в Израиле. Там, как дома. Я всех понимала и меня все понимали. И дело вовсе не в языке, как Вы можете подумать. Выучила я этот язык. Могу говорить, читать, писать, работаю на нем. Но в Израиле я понимала поступки людей и мотивацию их поступков. С ними было тепло, очень тепло! Они - безумно гостеприимные и общительные. Да, там почти, как на родине, и так же тепло.
С появлением ЖЖ я перестала тосковать. Я могу общаться с людьми, с интересными и умными людьми! Я обрела, наконец, некоторый душевный комфорт. Спасибо вам всем!

0

6

ЭРНА ГЕЙЗЕР
ХРОНИКА ОДНОГО УБИЙСТВА

   Сколько себя помню, моя совсем уже старенькая мама – человек отнюдь не сентиментальный и с сильным характером – до сих пор плачет, когда вспоминает о своем старшем брате Бруно. Нет, ему не пришлось пережить депортацию из родных мест, ужасы каторжных работ, голода, холода, бесконечных унижений и издевательств трудармии. Не успел он дожить и до спецпоселения под неусыпным надзором НКВД – без права на работу по специальности (как это случилось с моими родителями, которым для ссылки был назначен таджикский город Ленинабад) и выезда за пределы места назначения. Судьба уготовила ему смерть – скорую и мученическую. Бруно Рутинг был осужден по печально знаменитой статье 58, как «враг народа», замучен в ежовских застенках и убит в начале сентября 1938 года в Ленинграде.
    О том, что осужденный, так называемой, «двойкой» (Комиссия НКВД и Прокуратура СССР) на 10 лет без права переписки, был на самом деле расстрелян, семья узнала только двадцать лет спустя. Благодаря обращению вдовы к Хрущеву. (О том, что формулировка «10 лет заключения без права переписки» была тогда не более, чем изящным эвфемизмом, означавшим на практике физическое уничтожение осужденного, я узнала недавно из мемуаров внука известного советского режиссера Мейерхольда). Совсем недавно дочь Бруно и моя двоюродная сестра Алла сумела получить «для ознакомления» в архивах ленинградского КГБ «дело» своего отца. Ей удалось тайком законспектировать его содержание в обыкновенную ученическую тетрадку, благодаря чему мы смогли, наконец, узнать всю правду о безвинно погибшем родственнике!
   Сдержание тетради потрясло меня. Прежде всего чудовищной несправедливостью страны к своим ни в чем неповинным гражданам. Конечно и раньше приходилось читать и слышать о, так называемых, «сфабрикованных делах». Но, когда речь идет о близком человеке, фотографии которого ты с детства привыкла видеть в семейном альбоме, и с рассказом о котором, наряду с дедушками-прадедушками, бабушками-прабабушками, начиналось знакомство с историей семьи, то воспринимаешь случившееся гораздо острее. Мне захотелось  рассказать об этом другим, просто процитировать почти без комментариев сухие строки документов – страшные в своей деловитой лаконичности. Как будто речь идет об обыкновенном производственном процессе. Ну, скажем, было дерево. В процессе переработки получилась табуретка. Был человек. Молодой человек. В результате «обработки» человека не стало....  Время идет, а боль не утихает.  Сколько их таких: беззвестных мучеников – не только российских немцев, но и людей других национальностей – оболганных, оговоренных и убиенных медленной или быстрой смертью в истории Советского государства! Миллионы? Десятки миллионов? Думаю, что для восстановления справедливости мы обязаны сохранить их имена и их судьбы для истории. Ведь каждая судьба неповторима, уникальна! Недаром Гете писал когда-то: «Каждый человек – это целый мир, который с ним рождается и умирает. Под каждым могильным камнем лежит всемирная история».
    Бруно был старше мамы на два года и в свои 24 уже многое успел в жизни: закончил Ленинградский энергетический техникум, поступил в Институт киноинженеров, параллельно с учебой работал на заводе №208 им. Коминтерна техником. Надо полагать, что работал хорошо, потому что в 1937 году был переведен в Институт радиовещательного приема и акустики на должность радиоинженера. Успел жениться на красивой русской девушке. У них родилась дочурка Алла.
   Из протокола допроса Бруно Рутинга от 19 марта 1938 года: отец – Рутинг Альберт Мартинович, латыш – до революции был коммерческим директором фабрики Фридрихкан, в настоящее время бухгалтер Ленинградского текстильного института. Приехал в Ленинград из города Митава (Латвия) в 1906 году. Мать – Рутинг Берта Эдмундовна, немка, уроженка города Риги, дочь фабриканта. В настоящее время умерла. (Примеч. автора: стиль документа сохранен, исправлены только орфографические ошибки. – Э.Г.).
    Бруно был красивым и сильным. Мама вспоминает, что он много занимался спортом: катался на коньках и лыжах, плавал. Своим увлечением заразил ее. Работа была интересной, но ему хотелось большего. Мечтал об участии в создании советского телевидения. Вот только в ленинский комсомол не приняли. Из-за национальности? Или сыграло роль «буржуазное» происхождение? Или то и другое вместе? В январе 38 года внезапно увольняют из института. Якобы по сокращению штатов. Весной этого же года арестован.
   Из протокола допроса: « Нет, среди моих родственников репрессированных не было. За границей не был. Отец был в Вене, Лейпциге, Латвии, Финляндии для ознакомления с производством на фабриках, аналогичных той, на которой он трудился до революции. Родственики за границей? В Латвии живет сестра отца Елена Стере с мужем и сыном. Больше никто не известен. О связях за границей?От отца знал, что он имел перписку со своей подругой, живущей в Нью-Йорке, и с хорошими знакомыми в Германии. У меня знакомых в Германии нет».
    Вопросов в конспекте, сделанном Аллой, нет – только очень лаконичные ответы. Все по-существу, ничего лишнего. Об обстоятельствах допроса, о жуткой атмосфере, царившей на нем, можно только догадываться по редким замечаниям арестованного: «Говорю правду». Редким и совершенно напрасным, потому, что никто не верил и не собирался верить. Сценарий убийства был расписанзаранее, и что бы не говорил обвиняемый, признавался или отрицал вменяемое ему в вину, значения не имело. 
  Каждый новый день допроса приносит новые «факты», мучениями и побоями «выбиваются» все новые и новые «показания». Показания о действиях совершенно фантастических и, судя по профессиям «членов» «шпионской организации» - органист, настройщик роялей, пастор - технически просто неосуществимых. «Немецким националистам» в количестве 11 человек инкриминировалось ни много-ни мало – подготовление свержения советской власти, собирание сведений о госзаказах для Рабоче-Крестьянской Красной Армии, о вновь строящихся аэродромах в Ижорском укрепленном районе, о береговой обороне в Лужской губернии и т.п.
   Из постановления от 11 апреля 1938 года: «По заданию резидента германской разведки пастора Вагнера 11 человек (среди них и Бруно Рутинг) обвиняются:
1. В подготовке диверсий на важных участках ленинградской промышленности, транспорта, связи.
2. В передаче германской разведке секретных данных..
   .Следственное дело Рутинга Б.А. за N43754 по обвинению, представленному статьей 58, пункты 6,11 Уголовного КодексаРСФСР в порядке приказа N00485 Наркома внутренних дел Ежова, направить на рассмотрение НКВД СССР по 1 категории».
    Далее в конспекте перерыв в записях вплоть до начала сентября. О чем думал и что пережил в течение этих долгих 5 месяцев обвиненный в чудовищных преступлениях человек остается только догадываться. Родственники хлопочут о свидании. Безуспешно. Подозревая о возможности незаслуженного оговора, отец Альберт Рутинг шлет ходатайства о пересмотре дела в НКВД и в Верховный Совет. УНКВД ЛО «оснований для пересмотра дела» не находит.
   Последние трагические страницы в «деле» Бруно Альбертовича Рутинга:  «Рутинг Б.А. по протоколу N425/H НКВД и Прокурора СССР от 28.08.1938 г. УНКВД Ленинградской области приговорен к высшей мере наказания». И акт от 6 сентября 1938 года: «Мною, комендантом УНКВД Ленинградской области, старшим лейтенантом госбезопасности Поликарповым А.Р. на основании предписания УНКВД ЛО от 5.09.1938 за N230346 приговор ВМН (высшая мера наказания) в отношении Рутинга Б.А. приведен в исполнение. Вышеуказанный осужденный расстрелян. Комендант УНКВД ЛО, ст. лейтенант госбезопасности Поликарпов».
   В конце 50-х годов появились робкие приметы начинающейся «оттепели». Впервые за много лет обращение вдовы Бруно Рутинга в вышестоящие инстанции не осталось без ответа. Из канцелярии Хрущева жалоба была передана в Военную прокуратуру, которая отреагировала следующим документом: Протест от 29.01.58 «По Постановлению НКВД расстреляны14 человек, в том числе Рутинг Б.А. Какие данные послужили основанием для ареста из материалов дела не видно. Согласно заключению все отвечающие по настоящему делу были репрессированы за то, что являлись участниками контрреволюционной националистической немецкой шпионский организации, созданной в 1930 году в Ленинграде пастором Вагнером, органистом Лиссом, настройщиком Зайделем, по заданию которых осужденные передавали в германскую контрразведку шпионские сведения, вели подготовку свершения диверсионных актов на предприятиях Ленинграда, а также вели антисоветскую агитацию.
   Эти обвинения были основаны на неконкретных противоречивых показаниях самих обвиняемых. В чем конкретно выражается антисоветская агитация, не видно. Кроме того, статья 58-10 ни одному из репрессированных не предъявлялась и в обвинительном заключении не указана,в связи с чем никто из обвиняемых не мог быть осужден за это преступление. При наличии этих обстоятельств следует сделать вывод, что все обвиняемые по данному делу репрессированны необоснованно, и поэтому, руководствуясь статьей 25 Положения о прокурорском надзоре в СССР, прошу
  17 февраля 1958 годагражданин Бруно Альбертович Рутинг был посмертно реабилитирован. 22 августа 1995 года была признана постадавшей от политических репрессий и его дочь. Как говорится, справедливость восторжествовала. Брату моей мамы вернули честь и доброе имя. Вот только отец не дожил до этого светлого дня. Альберт Мартинович Рутинг ждал возвращения сына всю войну. Поэтому он не покинул блокадный Ленинград, хотя и имел эту возможность. Очевидно, именно это ожидание и давало силы истощенному голодом организму выжить. По окончании войны он в течении еще 10 лет писал запросы и ходатайства в Верховный Совет и все надеялся на восстановление справедливости. В глубине души отец, конечно же, подозревал, что сына давно нет в живых. Будучи человеком сдержанным, переживал без внешних аффектов, но очень глубоко и сильно. Все это, вкупе с последствиями блокады, привело к мучительной болезни и смерти.
   Сведений о месте захоронения Бруно Рутинга в «деле» нет. Сотрудники архива сказали его дочери, что он, наверняка, похоронен на Левашовском кладбище.  (Левашовским мемориальным кладбищем называют теперь тайный могильник НКВД, расположенный неподалеку от поселка Левашово. Именно там в безымянных общих могилах были захоронены десятки тысяч «врагов народа», осужденных и расстрелянных ежовскими палачами). Ежегодно 30 октября в День памяти жертв политических репрессий, Администрация Санкт-Петербурга организует автобусные поздки в Левашово и проводит церемонии возложения венков к памятникам. Я плохо знаю окресности Питера. Но, судя по фотографиям в брошюре о Левашовском кладбище, представляю его себе, как безлюдный лесной участок, сплошь заросший угрюмыми елями, соснами и осинами. Надгробий, естественно, под деревьями нет, их заменяют портреты расстрелянных, да холмики выложенные на земле из камешек или еловых шишек. Холодно и сыро в Питере в конце октября. В обморочном сне под опавшими листьями, а, может быть, уже и под снегом застыли одинокие кресты и прошлогодние увядшие венки. Под набухшим дождем небом ветер раскачивает голые ветки деревьев – единственных немых свидетелей тех страшных преступлений. Кроны припадают друг к другу, шуршат, как бы нашептывая в тяжких бредовых сумерках истории о разных судьбах и общем трагическом конце, лежащих под их корнями людей: белоруссов и литовцев, поляков и русских, немцев и евреев, финнов и норвежцев...
   Историй, подобных трагической судьбе Бруно Рутинга, можно рассказать множество. При всем том, что каждый человек и путь, пройденный им на земле, уникальны.

Хроника одного убийства: Бруно Рутинг сженой

увеличить

0

7

ЭРНА ГЕЙЗЕР.

Нашла забытую фотографию. 1999 год. Израиль. Наша первая поездка после приезда в Германию. Мы были в гостях у брата Едгора. Были приглашены в гости в чудесный дом. Название города не помню. Только было очень пыльно и жарко. Город - небольшой. Дом - типовой. Ну, кто был в Израиле, знает. На фотографии: Ефим Гольбрайх - бывший замдиректора русского драматического театра им.Маяковского в Душанбе. Мифа Федоровская - бессменный концертмейстер Таджикского академического театра оперы и балета им. С.Айни. Она работала вместе с Заслуженным артистом Тадж-на, прекрасным тенором (и отцом моего мужа) Хаджи Ахмедовым. Ну, и мы.

увеличить

0

8

ЭРНА ГЕЙЗЕР

Hallowen [01 Nov 2008|11:25am]
Вечером в Берлине. Захожу в аптеку за заказанным лекарством. Пусто. На прилавке тарелочка с леденцами. Надпись: für Kinder. И я, несмотря на преклонный возраст, - Gottes Kind, подумала я и взяла леденец. Невкусно. Какой-то лечебный. С лакрицей что-ли? Получила лекарство, иду дальше, на почту. А что в городе-то творится! Носятся стаи малолетних привидений, чертей, ведьм и разбойников всех калибров. Hallowen! Стою в длинной очереди. На почту врываются одна за другой стайки малолетних ведьм и чертей. Спокойно идут к служащим, а там уже стоит специальная дама за прилавком и выдает каждому из детей по пакетику Gummibären (как бы это по-русски сказать? Ну, такие мелкие мягкие конфетки). Радостно убегают. Почта вот-вот закроется. Дама с конфетками обходит очередь, предлагая и взрослым конфетки. Ну, что ж, и я - (ну, очень великовозрастный) Gottes Kind! Беру. Выхожу с почты, иду по улице дальше. Компьютерный магазинчик, пиццерия, оптическая мастерская, турецкая закусочная, парикмахерская... Везде стайки привидений в белых масках и с прорезями для глаз. Везде подают. Визги, писки, воинственные крики! Торговый центр: пореди него небольшой оркестрик, "адская" музыка с невероятным количеством ударных. В диких танцах бесятся ведьмы и черти в самых невероятных костюмах. Взрослые стоят, наблюдают, комментируют. Весело! Звоню перед сном, как всегда, своей маме (92 года). Со смехом рассказывает, что и к ней стайка прилетала. "Что же ты дала?", - спрашиваю. "По горсти таджикских сухофруктов", - дети были очень рады. "Ай, да старенькая мама", - подумала я, - "Не растерялась!" Хороший праздник - добрый и не без юмора!

0

9

ЭРНА ГЕЙЗЕР.
Вдохновила Светлана Франк.

Которая написала про то, как пришел кот Петруша, покрутился-покрутился на столе, заставленном блокнотами, карандашами, картинками, рисунками, осенними листиками, покусал их и недовольный ушел. Видите ли, "мама Света" места ему не оставила!
И я тут же вспомнила своего незабвенного, серого и беспородного, но страшно умного душанбинского котика Мурчика (вообще-то он назывался по-гофмановски Мурром, но уж больно симпатичен был для такого серьезного имени!). У него тоже была милая привычка укладываться на письменном столе. А на столе в последние месяцы перед отъездом почти вседа лежал учебник немецкого языка. Наблюдал нас Мурчик, зубрящих "неправильные" глаголы и ведущих диалоги на этом "тарабарском" наречии, наблюдал, и однажды не выдержало кошачье сердце: вернувшись с работы домой, я застала на столе разорванную и расцарапанную книгу. Так Мурчик выразил свое отношение ко всему происходящему...
Предупреждал ведь нас: не уезжайте! Ничего хорошего вас там не ждет! Прав был серый разбойник...

0

10

Вечера таджикской музыки в Берлине

31.08.2007 16:15

Автор: Александр Хайзер, председатель германо-таджикского общества, Берлин
23 августа исполняется 65 лет таджикскому музыканту Эрне Гейзер
ВОТ уже одиннадцать лет живет Эрна Гейзер в Берлине. Решение ехать на историческую родину далось нелегко. До сих пор, как и многие из нас, вспоминает она мудрое безмолвие высочайших в мире горных вершин, тенистые оазисы, напоенные хрустальной водой источников, многокрасочные базары, тесные улочки, прекрасные лица горцев и горянок.
Одиннадцать лет - небольшой, но и не такой уж малый срок. И все эти годы Эрна старается что-то сделать для Таджикистана. Сделать через то, что она лучше всего знает и умеет - через музыку. Получив музыкальное образование в Ленинабаде, с 1961 по 1971 преподавала класс фортепиано в местной музыкальной школе  №1, а затем в школе им. Омара Хайяма для особо одаренных детей в Душанбе. Преподавание совмещала с научной деятельностью, защитила в 1984 году диссертацию по таджикской музыке и стала старшим научным сотрудником АН ТССР. Эрна Робертовна не только прекрасный педагог, о котором и сейчас с теплотой вспоминают ее многочисленные ученики,  ученый - автор ряда статей и книги по истории и теории таджикской композиторской музыки, публицист, но и председатель общества таджикистанских немцев «Видергебурт» (Возрождение) в 1994-1996 годах.
Переехав весной 1996 года в Германию, Э. Гейзер не оставляет любимого дела: преподает музыку берлинским детям. Вместе со своим супругом, одним из ведущих композиторов Таджикстана Фирузом Бахором, проводит она вечера таджикской музыки для жителей столицы Германии. В течение ряда лет ведут они в Берлине, ставшим их вторым домом, музыкальный клуб «Волшебная флейта», в котором знакомят слушателей с историей мировой музыкальной культуры. Одним из специальных разделов лекций клуба, сопровождаемых музыкальными иллюстрациями Фируза Бахора, непременно является история музыки таджикской.
В 2001 году Эрна Хейзер вместе Александром Хайзером, Натальей Султановой, Фирузом Бахором, представителем Посольства РТ в ФРГ Имомуддином Сатторовым и своими немецкими друзьями организовали активно работающее сейчас в Берлине «Германо-Таджикское общество». Цели общества близки ее и ее соратников научным и общественным интересам - пропаганда культуры и искусства Таджикистана в Германии.
Сегодня в день 65-летия Эрны Гейзер, члены Германо-Таджикского общества желают ей крепкого здоровья и новых педагогических и творческих достижений, плодотворной общественной работы.
Эрна Робертовна гейзер
Инструментальная музыка композиторов Таджикистана
: (Традиции и современность) / Э. Р. Гейзер ; Отв. ред. Н. Г. Шахназарова; АН ТаджССР, Ин-т истории им. А. Дониша
163,[1] с. нот. ил. 21 см
Душанбе Дониш 1987
1987
1. Об этом и многом другом из мира истории классической музыки на заседаниях клуба рассказывает музыковед Эрна Гейзер, а ее рассказы иллюстрирует на рояле композитор Фируз Бахор.

0


Вы здесь » Таджикистан.Ленинабадская область. » все обо всем » ЭРНА ГЕЙЗЕР. ПОЭМА О БАЗАРЕ.


создать свой форум бесплатно